Я не знаю других и не помню обид. Я любимо люблю. Вновь и впредь. Не напрасно.
Мне становится страшно. Внезапно постигается настоящее — всеобщий тихий страх, временами переходящий в панику. Как в Минске.
Страх, еще в пренатальном состоянии, сумевший завоевать будущее. Страх всего — перемен, заразы, сумасшедших, темных лифтов и внезапного разврата. Страх смерти как апологет бытия. Страх пенетрации, ибо невозможно ничего не бояться. Страх сойти с ума. Страх свести с ума. Страх быть как все. Страх быть не как все. Страх быть. Страх исчезнуть. Страх быть и исчезнуть. От страха возбуждаюсь..
после многие мне говорили: Бог
Тосковала по тебе волком.
Все казалось в толпе: вон ты!
И машины считала похожие,
Расстояние чуяла кожей.
На самом деле ответ восхитительно прост —
сцепить зубы и ждать, пропуская минуты через
солнечное сплетение.
Не лечится эта зараза, не лечится.
Ни в этой жизни, ни в той.
А если не нравится — встал, извинился, вышел:
мы же «на вы» же…
Через 12 минут принесу тебе кофе и шоколад.
На часах будет 8. Я — лучший в мире будильник.
И уйду, конечно.
Ну а что нам еще осталось?..
И вернусь, конечно.
Ну а куда я денусь?..
Ношу на часах время другой страны.
Теперь в сутках 26 часов любви к тебе.
Но я бы согласилась на 22, чтобы только рядом.
война нам кричала: вы — дети, вы — боги
При чем тут любовь? Ты не сможешь спать не со мной.
Другое плечо не примет правильной формы
Твоей головы, но только подушку сомнет,
Оставит запах еденький, канифольный…
при чем тут любовь? Мы только срослись в плавниках
И боремся сами с собой в изумительном танце.
Твари
Моих неуемных фантазий
Зимой становятся злее.
Лелею
Их. Чтобы не сглазить…
Какого чёрта ты оставила зубную —
да, боль, но щётку — это слишком.
Вот только отвыкнуть бы материться —
И можно сразу рожать ребёнка.
Ты мне — родинка, ты мне — родина.
Обожаю крепкие: слова, рукопожатия, напитки, и уходить с праздника в разгар веселья…
Сходит на нет февраль.
Давай перестанем врать.
Залижем остатки ран,
И прямо с постели в рай…
Отыщем там водоем.
Будем плескаться в нем.
Хихикать: «Ну даем!
Нам так хорошо вдвоем!»
Рычу, как сука, ору, как кошка, скулю, как волк;
Довожу до крайности, до оргазма или до визга…
Даже если я вью из тебя верёвки, любимая, то лишь для того,
Чтобы потом не выбирать — чем удавиться.
Причини мне счастье. Это просто.
Проще — только причинить мне боль.
и всё наладится. будут новые крыши
жизнь — потешный вокзал, состоящий из провожаний
голубых вагонов с летящими особняками
за окном.
Какой смысл во всём этом копаться,
если мы просто подходим друг другу, как пазл?
…
Я не знаю, любовь ли это, но мы с тобой — совпадение.
женщины жарки. мужчины жалки.
дети желанны. мне скоро тридцать.
гляжу, на глаза натянув ушанку,
в синее небушко Аустерлица.
не плачьте, гражданка каренина.
каждому — своя смерть,
вам напомнить о железнодорожниках?
они пашут в четыре смены,
а тут вы с печальною рожею…
В этом городе улицы липнут к ногам,
Увлекая в безумие всех достоевских.
Раздеваю глазами тебя донага,
Невзирая на «если»…
время проходит через нас так же, как сквозь занавеску пробивается солнце. я пытаюсь ухватить время за край, нарочно задерживая вдох, потому что мне кажется, что время пробивает меня аккурат в месте солнечного сплетения. но поймать хвост не удается, хвост времени, пронизывающего меня привязан к стрелкам часов, часы — к важным киносеансам, киносеансы — к долгожданным эмоциям. к тем, что ждались долго, ждались, пропуская через меня время.
я не знаю рецепта — как удержать вечер пятницы. я не умею жить моментом, потому что вижу его край.
Я устал от нее и от чувства вины за усталость.
Я сижу и дышу, неподвижно в окно уставясь,
а за ним — как и было написано раньше другим — осина. Я не многих любил так всесильно и так бессильно.
Mы дети–цветы. мы себя превратили в искусство
А кто-то мне говорил: «Уймись,
Ты так юна (по английски — мисс)
Все проходит. И это пройдет». Но я мимо Библий люблю ее.