Чем вы занимаетесь? — Жду.
Всем лучшим и всем худшим во мне я обязан бессоннице.
Я в силах жить только там, где живу и где меня называют иностранцем. Моя настоящая родина — моя родина? — кажется мне такой же далекой и недостижимой, как ветхозаветный Рай.
Тоже мне — «забытый». Как будто меня кто-нибудь знал!
Все, чем я обязан разрушительным, беспощадным, «вредным» книгам. Без них я бы не выжил. Только борясь с их ядом, только противостоя их гибельной мощи, я набрал силу и привязался к жизни. Это были укрепляющие книги: они пробудили во мне сопротивление. Я прочел почти всё, что нужно, чтобы пойти ко дну, но именно так я сумел избежать кораблекрушения. Чем «токсичнее» книга, тем лучше она меня взбадривает. Я утверждаюсь единственным способом: от противного.
Весь день — состояние острейшей ностальгии, ностальгии по всему: по родине, детству, тому, что своими руками разрушил, по стольким пустым годам, стольким бесслезным дням… Не гожусь я для «жизни». Я был создан для существования совершенно дикого, в абсолютном одиночестве, вне времени, в призрачном, закатном раю. Призвание к тоске я довел до степени порока.
Сколько было в моём прошлом от несостоявшегося будущего!
Этот мир не заслуживает быть познанным.
Я создан из того, что потерял.
Последняя степень отчаяния — когда сомневаешься даже в том, что ты есть.
В этом мире все находится не на своем месте, начиная с самого мира.
Я создан давать мудрые советы — и вести себя как последний дурак.
Если передавать на письме всё, что я чувствую, нужно было бы ставить восклицательный знак после каждого слова.
Тип человека, который меня восхищает — Перегоревший.
Познание самого себя всегда обходится слишком дорого, как, впрочем, и познание вообще. Когда человек доберётся до глубин, ему не захочется жить. В объяснённом мире ничто не может иметь смысла, кроме самого ничто. Предмет, который досконально осмотрели, лишается своей ценности. После этого ему лучше исчезнуть.
Я запутался в словах, как другие в делах.
Не будь у меня свободы покончить жизнь самоубийством, я бы уже давно застрелился.
По сути, всё невозможно. Я прожил жизнь в исступлении невозможности.
Бывает, человек, сам по себе ничего не значащий, приобретает ценность за счет того, что пережил и прочувствовал. Но кое-кто не способен даже подняться до уровня своих чувств.
Пока ты до такой степени недоволен собой, ещё не всё потеряно.
Безразличие — вот идеал одержимого.
Чем лучше себя узнаешь, тем меньше доверяешь.
Ощущения ложными не бывают.
Все, что я думаю об окружающем, умещается в формуле одного из буддистов Тибета: «Мир существует, но он нереален».
Желание — вот настоящая реальность. Даже сожаление есть то же самое желание, только поменявшее направленность. Желание того, чего больше нет.
Создать семью. Да по мне, проще основать империю.
Великая и единственная оригинальная черта любви в том, что она делает счастье неотличимым от несчастья.
Я живу, словно только что умер.
Гостям, которые при виде моего стола спрашивают: «Так это здесь вы пишете свои книги?» — мне всегда хочется ответить: «Нет, я пишу не здесь».
Слава моим неудачам! Я обязан им всем, что знаю.
Я живу между ностальгией по катастрофе и восторгом перед рутиной.
Настоящие признания делаешь втихомолку, говоря о других.
Как узнать, что ты на верном пути? Проще простого: если рядом с тобой не осталось никого, значит, ты действительно близок к сути.
Смерть — пряная приправа жизни. Лишь она придаёт вкус мгновениям, скрашивает пресность.
Ничто так не помогает справиться с меланхолией, как грамматика.
Грамматика — лучшее средство от хандры.
Заниматься иностранным языком, рыться в словарях, сладострастно доискиваться до мелочей, сравнивать разные учебники, выписывать в столбик слова и обороты, не имеющие ничего общего с вашим настроением, — сколько способов одолеть хандру! Во время немецкой оккупации я носил с собой списки английских слов, которые учил на память в метро и в очередях за табаком или бакалеей.
Когда больна душа, ум вряд ли останется незатронутым.
Мысли приходят на ходу, говорил Ницше. Ходьба рассеивает мысль, учил Шанкара.
Я «опробовал» обе теории.
Никогда не соглашайся с толпой. Даже если она права.
Если каким бесом я и одержим, так это бесом отсрочки.
В ответ на упрёки и укоры, которые я — по адресу или нет — к себе обращаю, мать написала мне: «Как бы человек ни поступил, он всё равно будет об этом жалеть».
Неповторимость любого существа неотрывна от его собственной манеры заблуждаться. Первейшая заповедь — невмешательство: пусть каждый живет и умирает, как считает нужным, словно ему выпало счастье не походить ни на кого, быть этаким священным идолом. Оставьте ближних такими, каковы они есть, и они ответят вам признательностью. Так нет, вы хотите их счастья любой ценой? Тогда берегитесь.
Глоток кофе и сигаретная затяжка — вот мои настоящие родители. Теперь я не курю, не пью кофе и чувствую себя сиротой. Я отказался от всего, что имел: от яда, того яда, который давал мне силу работать.
Позвонить кому-то и вдруг, от страха, что услышишь его голос, повесить трубку. Так, в конечном счете, и выглядят мои отношения с миром. Отшельничество, подкрашенное общительностью.
Человек живет не в стране, он живет внутри языка. Родина — это язык и ничего больше.
Из страха стать кем-то я в конце концов стал ничем.
Поймет ли хоть кто-нибудь человека, который ни на секунду не в силах забыть рай?
По-настоящему чувствуешь, что у тебя есть «душа», только когда слушаешь музыку.
Шекспир: свидание розы с топором.