Иронии над вещами, которые кажутся важными и даже сакральными, абсолютно необходимы, потому что это признак здорового общества, здорового отношения к себе.
Ирония — такое порицание, которое останавливается на полпути.
Женщина прощает презрение, грубость, ненависть. Она не прощает иронии.
В той мере, в которой художник способен передать свою мысль — его ирония, способна отразить в нас нашу трагедию.
Есть некоторая ирония. Мы тратим очень много денег, пытаясь найти разумную жизнь на других планетах, в то время как находимся на планете, окруженные осознающим себя разумом.
Дэвид Кипс: Как часто заканчивается серьёзность и начинается ирония в Вашей работе?
Моррисси: Много раз. У меня есть грандиозная и бесконечная способность находить себя немного нелепым. Ради всего святого, я не притворяюсь каким-то пророком. Я думаю, что всем нам нужно сесть, посмотреть в зеркало и подумать: "Что это за абсурдное чудовище?"
Каждая девочка, девушка, женщина мечтает о свадьбе! Но, по иронии судьбы, именно свадьба и следующий за нею брак, как ничто иное, способны разбивать вдребезги все розовые мечты, романтические иллюзии и надежды на «долго и счастливо». За свадьбой — ярким, искрящимся карнавалом следует семейная жизнь, которая очень часто безжалостно срывает маски, так тщательно подобранные и надетые в период знакомства и ухаживания, превращая сказочных принцесс — в «занудных нерях» и «бестолковых куриц», прекрасных принцев — в «жадных козлов» и «бесчувственных истуканов», а красивый праздник жизни — в скучные и монотонные хроники быта. Но все эти превращения происходят отнюдь не по мановению волшебной палочки какой-нибудь злой колдуньи. Ведь балом семейной жизни правим мы, а значит, только от нас зависит, как долго продлится праздник…
Балет вызывает у меня отношение сложное. Более, чем другие виды искусства, это или волшебство, или оскорбление требовательного эстетического чувства. Не случайно Сергей Эйзенштейн, в общем-то не признававший балет, называл его «стыдливым цирком». О, убийственная ирония Сергея Михайловича и сейчас нашла бы в балете немало пищи!
Я пишу как ребёнок. Я не злоупотребляю длинными предложениями. Я не пользуюсь точкой с запятой. Я избегаю иронии — мне не нравится, когда люди говорят одно, а имеют в виду другое. Поэтому меня читают школьники.
В том, как мы возносим свободу и одновременно ограничиваем ту часть жизни, которой нужна наибольшая свобода, я вижу глубочайшую иронию.
Вселенная родилась из капли иронии, в которой человечество — всего лишь одна из её усмешек.
Но, может, и не нужно искусства? Достаточно иронии и умения ловить нечто, витающее в воздухе. В конце концов, у каждой шутки найдётся свой ценитель.
Я устал бессильно проклинать, мне надо, чтобы человек дохнул на меня жизнью, а не только разговорами, похвалами, плевками и предательством, как это все время делается вокруг меня. Может быть, таков и я сам — тем больше я втайне ненавижу окружающих: ведь они же старательно культивировали те злые семена, которые могли бы и не возрасти в моей душе столь пышно. От иронии, лирики, фантастики, ложных надежд и обещаний можно и с ума сойти.
У меня ко всему в жизни такое отношение: всё, что «пере» — всё плохо. Когда в картах перебор в очко, когда играют, — это плохо. Когда перебор в чувствах. Во всём в нашей жизни перебор, это плохо. Мне кажется, с «Иронией судьбы» случился перебор. Я перестал любить этот фильм и не очень понимаю зрителей, которые смотрят это по двадцать раз.
Фон дер Вринг мягок и человечен, его книга — книга рекрута: её действие лишь один раз переносится в район жестоких боев, но зато он дает исчерпывающую картину жизни в гарнизоне и за линией фронта в чрезвычайно хорошо написанных главах, имеющих высокую художественную ценность и обнаруживающих в жизни этого сообщества человечность, товарищество, юмор и иронию, что привносит совершенно особую теплоту, потому что знакомит с жизнью отдельных характеров и типов, в то время как война образует только фон и не заслоняет собой все.
Популярность лишь поначалу кажется судьбой, потом нередко это ирония судьбы, которую до поры до времени поддерживают печать, радио, телевидение и горячность особенно преданных почитателей.
Кто-то хочет залезть на Памир.
Кто-то хочет залезть на Парнас.
Мы с иронией смотрим на мир,
Мир с иронией смотрит на нас…
Я постоянно делаю ошибки в слове genius, как так можно! Ирония судьбы!
Непостижимые физические узы связывают родителей с детьми, но по печальной и странной иронии судьбы не связывают детей с родителями. Если бы мы, дети, могли отвечать на родительскую любовь не благодарностью, а равной любовью, жизнь потеряла бы значительную долю трагизма и убожества, и мы стали бы неизъяснимо счастливы.
От скольких бед нас спасает ирония, и как тяжела судьба людей прямо взирающих на вещи.
Ирония выдаёт рецепты неуязвимости в повседневной жизни, защищая человека от звериной серьёзности.
Природа не знает иронии.
Русская поэзия в целом — это нечто серьезное, и люди очень редко позволяют себе шутить. Понимаете, когда пишешь стихи, особенно когда ты молод, всегда знаешь, всегда предвидишь, что существует некий сардонический разум, который будет смеяться и над твоими восторгами, и над печалями. И идея в том, чтобы победить этот сардонический разум. Лишить его шанса. А единственный шанс лишить его шанса — это смеяться над собой. Ну, я так и делал одно время. Но ирония очень разобщает. Она в самом деле не освобождает, особенно если ирония направленная, если у иронии есть потребитель, обозначенный потребитель, сардонический читатель. Единственный способ победить этого малого, если он все же существует — а лучше подозревать, что он существует, — это возвышенность утверждения, или его значительность, или торжественность, чтобы он не смог насмехаться. Я начал делать такие вещи и, надеюсь, сделал. Способность смеяться над собой и шутить осталась при мне, и время от времени я к ней прибегаю.
Время цинизма проходит и приходит время новой искренности. Мы устали от цинизма! Мы устали от иронии! Мы устали от ужаса, который нам вещает телевизор! От этой беспринципной, бесценностной власти, где люди не верят ни во что.
Самые совершенные юмор и ирония обычно рождаются абсолютно неосознанно.
Ирония — последняя стадия разочарования.
Ирония — любимое, а главное, единственное оружие беззащитных.
Ирония в том, что я нравлюсь девушкам, которые младше или старше меня, но совершенно безразличен ровесницам…
Изобрели средство, которое действует с обратной силой и благодаря которому всякая глупость может считаться как бы не совершённою или может даже превратиться в мудрость. Средство это совершенно простое, и заключается оно в заявлении, что глупость совершена или сказана в ироническом смысле. Так-то всё в этом мире движется вперёд: глупость становится иронией, неудачная лесть становится сатирою, природная глупость становится искусным пародированием, истинное безумие — юмором, невежество — блестящим остроумием.
В этих вот кругах и кружится [Крейслер, музыкальный псевдоним Гофмана. Здесь он пишет о своём alter ego], и очень может быть, что нередко, устав от пляски святого Витта, он принужден бывает, единоборствуя с тёмной и непостижимой силой, которая начертала эти круги, устав от них больше, чем это может вытерпеть его — без того уже расстроенный желудок, — устремиться на вольный воздух! И глубокая боль, которую причиняет ему этот страстный порыв, опять-таки непременно должна преобразиться в ту иронию, которую вы, уважаемая, так горько упрекаете, не обращая внимания на то, что ведь эта крепкая родительница произвела на свет сына, который вступил в жизнь как король-властелин. Говоря о короле-властелине, я имею в виду юмор, у которого нет ничего общего с его злополучным сводным братцем — сарказмом.
В пословицах наших видна необыкновенная полнота народного ума, умевшего сделать все своим орудием: иронию, насмешку, наглядность, меткость живописного соображения, чтобы составить животрепещущее слово, которое пронимает насквозь природу русского человека, задирая за всё её живое.
— Вы однажды сказали, что к иронии прибегают из трусости. Надо смотреть на вещи прямо. Не могли бы вы пояснить?
— Ирония — вещь обманчивая. Когда с насмешкой или иронией говоришь о ситуации, в которой находишься, то кажется, что не поддаешься обстоятельствам. Но это не так. Ирония не дает уйти от проблемы или подняться над ней. Она продолжает удерживать нас в тех же рамках. Хоть и отпускаешь шутки по поводу чего-либо отвратительного, все равно продолжаешь оставаться его пленником. Если видишь проблему, надо с ней бороться. Одной лишь иронией никогда не победишь. Ирония — порождение психологического уровня сознания. Есть разные уровни: биологический, политический, философский, религиозный, трансцендентный. Жизнь — трагическая штука, так что иронии тут недостаточно.
Выбираешь любовь.
Даже не думая о любви. И не о ком думать. И даже не хочется думать о ком-то — лучше о чём-то. О факте любви.
Просто выбираешь любовь.
И не можешь при вопросе объяснить — что это значит.
Да и не надо объяснять. Грустно? Нет.
Наоборот, в этом величайшая ирония, доступная узкому кругу людей. Можно сколько угодно спорить и не верить — но это тем не менее правда.
И вдруг начинаешь понимать Бродского.
Нет, понимать — плохое слово… Жить! Начинаешь жить. Живёшь. Видишь. Чувствуешь. Подсмеиваешься. Живёшь. Слышишь. Говоришь. Живёшь. Куришь. Кофе. Кофе. Лестница на втором этаже института. Три человека, которые живут с тобой одним и тем же. Которые понимают каждый взлёт твоей брови. Которые тоже живут. И тоже подсмеиваются. Куришь. И кофе. И бессознательное изучение асфальта. Здесь и сейчас.
Если шутка прячется за серьёзное — это ирония; если серьёзное за шутку — юмор.
Свобода начинается с иронии.
Дурной признак, когда перестают понимать иронию, аллегорию, шутку.
Ирония в том, что им необходимо заставить Сирию вынудить Хезболлу прекратить это дерьмо, тогда всё закончится.
«Бог — это газообразное позвоночное». На самом деле слова принадлежат Эрнсту Геккелю и сначала высказаны им как ирония, высмеивающая тех, кто представляет себе Бога в форме человека
… главная ирония жизни в том, что она абсолютно непредсказуема. Непредсказуема с начала и до конца. Ты ни за что не узнаешь, что она решит сотворить с тобой в следующую секунду: подкинет ли неожиданно счастливый случай или отберет последний шанс… Будет ли она короткой, но яркой, сияющей вспышкой, или обернется длинным, но невероятно тяжелым и даже мучительным марафоном… И нет ни малейшего смысла пытаться предугадать и спланировать её повороты – всё, что мы можем сделать – это с благодарностью принять и прожить её такой, какая она есть…
Есть один лишь ангел света, способный осилить демона зла. Это светлый ангел — дух музыки, который часто и победоносно вздымался из души моей, при звуках его мощного голоса немеют все земные печали.
— Я всегда, — заговорила советница,— я всегда полагала, что музыка действует на вас слишком сильно, более того — почти пагубно, ибо во время исполнения какого-нибудь замечательного творения казалось, что всё ваше существо пронизано музыкой, искажались даже и черты вашего лица. Вы бледнели, вы были не в силах вымолвить ни слова, вы только вздыхали и проливали слёзы и нападали затем, вооружаясь горчайшей издёвкой, глубоко уязвляющей иронией, на каждого, кто хотел сказать хоть слово о творении мастера…
В современном китайском обществе вообще много иронии…
Мне кажется, что внутренняя свобода человека, начинается с ироничного взгляда на мир и себя самого. Ирония, ведь не претендует на истину. Просто с ней легче жить.
Хотя как достаточно зрелый человек понимаешь, что в этом мире много всего такого, что не нуждается ни в твоей иронии, ни в тебе самом.
Я всегда чувствовала, что животные — это самые чистые души в мире. Они не скрывают своих чувств и не притворяются, они самые верные создания на Земле. И почему-то мы, люди, решили, что мы умные — какая ирония
Есть во всем, что пишет Алданов, одна особенность, которую не могут не ценить читатели: необычайная «занимательность» чуть ли не каждой страницы. Ставлю слово «занимательность» в кавычки умышленно, подчеркивая, что слово это в данном случае не совсем точно или не совсем традиционно передает мысль. Обычно ведь считается занимательным то, что полно внешнего движения, авантюрных неожиданностей в фабуле и всяческих метаморфоз в положениях. Однако Метерлинк когда-то не без горькой иронии заметил, что это «литература для дикарей», и Алданов, разумеется, от нее далек. У него ? другое. У него ? особый, редкий дар: он как бы непрерывно заполняет пустоты в читательском сознании, ни на минуту его не отпуская, но при этом нисколько не утомляя. Алданов не бывает не интересен. Если бы он когда-нибудь решил пересказать легенду о сотворении мира или басню о стрекозе и муравье, то и это, вероятно, сумел бы сделать так, что от книги трудно было бы оторваться… В чем тут дело? По-видимому, в том, что Алданов не только все время что-то сообщает, но и почти безостановочно задевает мысль какими-нибудь замечаниями, сравнениями, соображениями, воспоминаниями. У него нет «фразы для фразы», или, говоря проще, ? болтовни для болтовни. Он не упивается своим стилем, своим красноречием, как иной оратора ? своим голосом. <…
Один мой коллега подшучивал: ты будешь до бесконечности полировать свои активы. Говорилось это с иронией, конечно, но оказалось, что именно полирование активов дает эффект.
Чрезмерная серьёзность — это самое комичное, а чрезмерная скромность — это самая горькая ирония.
Зуд в области иронии: безотчётная потребность, будто так оно и должно быть, легкомысленно иронизировать по любому поводу во время самой обычной беседы.
Ко всему, что я делаю, я отношусь с неизменной иронией.
В истории чешского и словацкого народов много чёрных страниц: войны, нашествия, чужестранное иго, австрияки методично онемечивали, мадьяры насаждали свою речь, свои нравы; исчезли не только основы независимости, но порой и письменность. Только огромное упорство, патриотизм, трудолюбие и швейковская ирония, которая издавна была самозащитой чехов, позволили им сохранить своё лицо, оставаться островком в немецком море.
Не может не вызывать иронии, когда правительство, подняв налоги и многократно увеличив расходы за коммунальные услуги, теперь обучает детей, как справиться с долгами, которые само же на них и взвалило.
Мне близко начало XIX века, 1812 год, и то, что было в то время — честь, невероятная образованность, высокий литературный стиль, фантастический юмор. Когда читаешь письма той поры, просто поражаешься культуре, иронии, воспитанию.
Ирония судьбы, или С лёгким паром!
Вот поистине ирония жизни: то, к чему мы стремимся, оказывается лучше, когда оно достигнуто не полностью.
Я ищу, уже зная, что так никогда не смогу найти этого лица, лица моей прошлой любви, лица моей невольной актрисы. Потому что в тысячах глаз, губ, лбов, щек, черт я снова и снова, с долей роковой иронии бытия, буду видеть только себя.
Фонвизин, ум сатирический, видел изнанку вещей; он горько смеялся над этим полуварварским обществом, над его потугами на цивилизованность. В произведениях этого писателя впервые выявилось демоническое начало сарказма и негодования, которому суждено было с тех пор пронизать всю русскую литературу, став в ней господствующей тенденцией. В этой иронии, в этом бичевании, не щадящих ничего, даже личность самого автора, мы находим какую-то радость мести, злорадное утешение; этим смехом мы порываем связь, существующую между нами и теми амфибиями, которые, не умея ни сохранить свое варварское состояние, ни усвоить цивилизацию, только одни и удерживаются на официальной поверхности русского общества. Неутомимый протест неотступно преследовал эту аномалию. Он был горячим, беспрестанным.
Маркс, Фрейд, Христос — любая система окажется концлагерем, если принимать её полностью и без иронии. Реальность не может укладываться ни в какую схему.
Ирония — непременная эстетическая составляющая мышления.
Любовь — это сущность души, она должна укрепиться и очиститься от всех дурных чувств, раздражения и иронии, направленных против человека.
— Вы однажды сказали, что к иронии прибегают из трусости. Надо смотреть на вещи прямо. Не могли бы вы пояснить?
— Ирония — вещь обманчивая. Когда с насмешкой или иронией говоришь о ситуации, в которой находишься, то кажется, что не поддаешься обстоятельствам. Но это не так. Ирония не дает уйти от проблемы или подняться над ней. Она продолжает удерживать нас в тех же рамках. Хоть и отпускаешь шутки по поводу чего-либо отвратительного, все равно продолжаешь оставаться его пленником. Если видишь проблему, надо с ней бороться. Одной лишь иронией никогда не победишь. Ирония — порождение психологического уровня сознания. Есть разные уровни: биологический, политический, философский, религиозный, трансцендентный. Жизнь — трагическая штука, так что иронии тут недостаточно.
Первый заместитель министра финансов с некоторой иронией в голосе заверил его, что он почтёт за счастье отыскать для господина Бемиша все, что