Я читала одновременно и книгу и сценарий, и была изумлена, как красиво была перенесена история на экран. Мне нравится персонаж Лесли, и воображение, и задиры, и тролли, и гиганты, и сквогры. Думаю, что эта сказка на все времена, для всех возрастов, она тронет каждого зрителя.
Недавно услышал самый забавный комплимент в своей жизни. После концерта подошел один из зрителей и сказал: «Я ваш злостный поклонник». Пожалуй, больше чем этот комплимент, мне запомнилось, как одна зрительница подарила мне розы прямо на сцене. «Как я вас люблю», — сказала она и сжала мои руки вокруг роз от всей души!
Современные течения вообразили, что искусство как фонтан, тогда как оно — губка. Они решили, что искусство должно бить, тогда как оно должно всасывать и насыщаться. Они сочли, что оно может быть разложено на средства изобразительности, тогда как оно складывается из органов восприятия. Ему следует всегда быть в зрителях и глядеть всех чище, восприимчивей и верней, а в наши дни оно познало пудру, уборную и показывается с эстрады.
Может быть, это смешно, но мне кажется, что конец будет куда более жизнеутверждающим, если зритель сам его домыслит. Искусственные хеппи-энды всегда казались мне формой психоза. Мне навязывали что-то вроде внезапного появления отца героя, который сказал бы: «Пойдем-ка на футбол или бейсбол». То было мое первое столкновение с синдромом хеппи-энда.
Зрители либо узнают что-то о себе, либо нет. Ты надеешься, что они не будут выходить из театра, думая: «Что ж, было мило. Где же такси?»
В актерском деле меня привлекла энергия. Для меня было естественно относиться к игре на сцене как к спорту — спортсмен ведь тоже делает свое дело на глазах у зрителей. Мандраж, необходимость собраться с силами и выступить — все похоже.
Я в ответе за то, как я заставляю зрителей себя чувствовать, и мне хочется, чтобы они чувствовали себя неуютно.
Между прочим, религиозный студент может придти в замешательство, недоумевая зачем Бог создаёт проблемы, снабжая хищников красивой адаптацией для ловли добычи, при этом другой рукой снабжая добычу красивой адаптацией, препятствующей этому. Видимо Он наслаждается этим спортом как зритель.
В Париже все хотят быть актёрами. Участь зрителя никого не устраивает.
У Солнца нет зрителей, пока оно не затмится. Настолько больше свойственно нам от природы восхищаться новым, нежели великим.
Каждый фильм должен состоять как минимум из трёх этажей. Первый этаж — это действие: кто куда пошёл, кто кого убил, кто кого полюбил. Второй этаж — это социум: почему пошёл, почему убил, за что полюбил. И третий этаж — то, что можно назвать философией, то, что выше этого. А зритель — в зависимости от своего опыта интеллектуального, в зависимости от своего багажа, своих вкусов — может откусить от этого «пирога» столько, сколько сможет. Но предложить нужно всю гамму, все возможности. Авторское кино — это третий этаж без первых двух, он в воздухе висит. А большинство фильмов, которыми заполнены кинотеатры — это первый этаж, где кроме того, кто кого трахнул и кто кого убил, ничего больше нет.
У меня ко всему в жизни такое отношение: всё, что «пере» — всё плохо. Когда в картах перебор в очко, когда играют, — это плохо. Когда перебор в чувствах. Во всём в нашей жизни перебор, это плохо. Мне кажется, с «Иронией судьбы» случился перебор. Я перестал любить этот фильм и не очень понимаю зрителей, которые смотрят это по двадцать раз.
У природы всего четыре больших декорации — времена года, вечно одни и те же актеры — солнце, луна и прочие светила, зато она меняет зрителей, отправляя их в иной мир…
Когда в кинотеатрах появился попкорн, я всё понял. Вместо того чтобы звать зрителя: «Иди ко мне, я тебе сейчас покажу…», нынешние кинодеятели говорят: «Сиди и жуй там».
Самая страшная ловушка, в которую может угодить режиссер, — это страх того, что на его фильме зрителю будет скучно.
Зрители должны понимать, что к ним относятся пренебрежительно, кормят говном на лопате. Сколько молодежных фильмов о потере девственности нужно посмотреть, пока до вас дойдет: «Черт! Кажется, здесь есть какая-то формула.»
Хороший зритель — это всегда хороший зритель. Даже если у тебя их всего шестеро.
Поклоны – составная часть спектакля. От кометы в руках зрителя должен остаться хвост.
Следует помнить, что в театре человеческой жизни роль зрителя отведена лишь Богу и ангелам.
Можно смонтировать фильм, можно что-то вырезать в передаче, при современной технике все можно. Единственно, чего нельзя, — это обмануть зрителя в театре.
Не все истории заканчиваются хэппи-эндом, когда зритель может радостно выдохнуть.
Но на печальных историях, тем более, стоит учиться, как на чужих ошибках.
Каждая его комедия была драмой для режиссёра и трагедией для зрителя.
Искусство стремится непременно к добру, положительно или отрицательно: выставляет ли нам красоту всего лучшего, что ни есть в человеке, или же смеется над безобразием всего худшего в человеке. Если выставишь всю дрянь, какая ни есть в человеке, и выставишь ее таким образом, что всякий из зрителей получит к ней полное отвращение, спрашиваю: разве это уже не похвала всему хорошему? Спрашиваю: разве это не похвала добру?
корр.: Почему вы всё время в тёмных очках?
— <…> У меня есть такая особенность, что в те минуты, когда я внезапно вспоминаю о самом главном, мои глаза начинают излучать столько тепла и света, что на них слетаются тучи насекомых. Эти тучи настолько огромны, что они проламывают окна, врываются в зал, и среди зрителей наступает паника. Если среди них есть беременные женщины, то случаются выкидыши, и меня потом по нескольку недель мучает совесть.
…Искусство — божественная игра. Эти два элемента — божественность и игра — равноценны. Оно божественно, ибо именно оно приближает человека к Богу, делая из него истинного полноправного творца. При всем том искусство — игра, поскольку оно остается искусством лишь до тех пор, пока мы помним, что в конце концов это всего лишь вымысел, что актеров на сцене не убивают, иными словами, пока ужас или отвращение не мешают нам верить, что мы, читатели или зрители, участвуем в искусной и захватывающей игре; как только равновесие нарушается, мы видим, что на сцене начинает разворачиваться нелепая мелодрама, а в книге — леденящее душу убийство, которому место скорее в газете. И тогда нас покидает чувство наслаждения, удовольствия и душевного трепета — сложное ощущение, которое вызывает у нас истинное произведение искусства.
… Идеальная история должна полностью захватывать зрителей, вырывать их из реальной жизни и направлять их по сюжету, чтобы они ни разу не задумались о том, как играют актеры, например, или как то, что они видят на экране, сочетается с настоящей жизнью… Вот для меня идеал в этом
У вас миллионы почитателей во всех странах Содружества, десятки наград. А как вы относитесь к своим званиям?
— Я не просила этих званий. Звания я воспринимаю как еще один камень, положенный на твои плечи. Раньше за звания хорошо доплачивали. Сейчас об этом смешно говорить, как и о моей пенсии. Талант — затасканное слово. Сейчас есть фабрики звезд, проект «Народный артист». Это оскорбительно для настоящих артистов, которые добивались званий всей своей жизнью. А сегодня эти звания ничего не стоят. Любовь зрителей купить нельзя.
Когда ты, делая какое-нибудь доброе дело, думаешь, что нужно показать его людям, ищещь, кого бы сделать зрителем этого дела и стараешься быть видимым, то вспомни, что тебя видит Бог, и истребишь в себе всякое подобное пожелание.
Я не люблю читать рецензии. Я люблю смотреть на зрителей.
Репортёр: Вам не надоедает то, что на ваших концертах вы сами не слышите своей музыки из-за воплей зрителей?
Леннон: Нам это неважно, у нас есть записи дома.
Зрителю очень сложно эмоционально включиться в фильм, он ищет всякие способы, чтобы этого не делать. Увидев фальшь, он тут же перестанет переживать, станет просто наблюдать.
Надо веселиться. Петь, танцевать. Танцевать так, как будто на тебя никто не смотрит. Причина, по которой ты поешь и танцуешь — это заставить зрителя почувствовать, что поют и танцуют они сами. Этого можно достичь только тогда, когда ты получаешь от этого процесса удовольствие и выкладываешься на все 100 %. Однако, как только все это исчезнет: веселье, дружба — я просто возьму и уйду. Это не так сложно.
Вот! Вот, что это! Декорации! Да – всё пространство вокруг было как попасть за кулисы театра. В жизни ведь всё, что мы видим – это софиты и всматривающаяся в тебя темнота зала, а тут вдруг – прохлада и ты сам – зритель.
Вот оно!
Ты больше не играешь, ты наблюдаешь. И так как актер ты бездарный, наблюдать тебе в сто раз радостнее. Подглядывать.
Только подглядывать – не жить.
Даже не существовать.
Потому что ты и подглядывать не умеешь.
Чтоб уметь хорошо подглядывать – с азартом, с проживанием и сопереживанием, надо хотеть жить, хотеть играть на сцене, а не бежать от неё со всех ног, как бегут люди.
Нужно хотеть информации, а не прятаться от неё за глупые, плоские пыхи формальности.
Но вот ты на секунду – в отслуживших декорациях.
Отшумевших декорациях.
Я могу подождать читателя сто лет, если Господь ждал зрителя пять тысяч.
Я рада, что прошла через все это. Я успела побывать той, кем меня хотели видеть родители; той, кем хотели видеть продюсеры; и той, кем хотели видеть зрители.
Перед окном, которое мы видим изнутри комнаты, я поместил картину, изображающую ту часть ландшафта, которую она закрывает. Таким образом, дерево на картине заслоняет дерево, стоящее за ним снаружи. Для зрителя дерево находится одновременно внутри комнаты на картине и снаружи в реальном ландшафте. Именно так мы видим мир. Мы видим его вне нас и в то же время видим его представление внутри себя. Таким же образом мы иногда помещаем в прошлое то, что происходит в настоящем. Тем самым время и пространство освобождаются от того тривиального смысла, которым их наделяет обыденное сознание.
Напишите, что публика у вас просто замечательная, какие одухотворенные лица видел! — признался Народный артист после концерта в гримерке. — Я очень доволен. А как хорошо пели, у меня сложилось впечатление, что они все украинцы! Все до одного! Такой зритель как у вас сегодня показал мне, что еще можно работать, работать и работать.
Массовое искусство всегда похоже на порнографию. Его задача — возбудить, удовлетворить и забыть. В настоящем искусстве так не происходит. Ты посмотрел и только потом начинается настоящий внутренний процесс. Помолчать после восприятия большого произведения искусства — это величайшее наслаждение. Счастье для режиссера, когда зритель уходит с желанием с кем-нибудь поговорить об увиденном.
Люди спрашивают: «Может, тебе пора остановиться?» Я думаю, они не совсем меня понимают. Я занимаюсь музыкой не ради денег или ради зрителя. Я делаю это для себя.
Если в зале есть зрители, значит на сцене кто-то есть.
Хочется, чтобы зритель с помощью спектакля, с помощью театра еще раз пережил смерть Пушкина, утрату. Когда переживаешь утрату человека со слезами на глазах — приближаешь его к себе. И Пушкин становится не запыленным томиком стихов, не «двойкой» по школьному сочинению, не памятником, а живым и близким человеком, за которого переживаешь.
Продолжительность фильма определяется выносливостью мочевого пузыря обычного зрителя.
Каждая часть картины играет свою роль, главную или второстепенную. Всё то, что не нужно в картине, вредит ей. В произведении должна быть гармония всех частей; лишняя подробность может занять в уме зрителя место чего-либо существенного.
Лучше что-то показать, чем рассказать словами. Это вовлекает зрителей в происходящее.
Кино может воспитывать, но не всегда мы можем позволить себе образовывать зрителя за свой счет.
Не глупо ли советовать, чтобы человек, который все делает и терпит во имя славы, сам себя лишил зрителей этой славы?
Мы вместе уже восемь лет. Мы жили в Ирландии, в тридцати километрах от Дублина в съемной квартире на пособие по безработице в 188 евро. У меня не было работы, потому что все свое время я проводил в залах. Я верил, что обязательно стану чемпионом. И она всегда верила в это и верила в меня. Несмотря на нехватку средств, она старалась, чтобы я правильно питался, всегда соблюдал режим дня, для этого она отдавала всю себя. Приходя уставшим после изматывающих тренировок домой, она всегда говорила мне: «Конор, я знаю, ты все сможешь!» Сейчас я зарабатываю миллионы долларов. Мои бои собирают по 50-70 тысяч зрителей. Я могу позволить себе любой автомобиль, любую одежду, любое жилье. И она достойна всего этого, и даже больше. Она так же всегда рядом, и говорит, что я все смогу.
Счастливее всего я тогда, когда снимаю кино. Киносъемка как секс. Написание сценария – обольщение, а последующие съемки – секс, потому что ты делаешь фильм вместе с другими людьми. Монтажные работы – это как беременность, затем рожаешь, и твоё дитя уносят. После этого я смотрю фильм один раз, в кинотеатре, где зрители не знают о моём присутствии. Потом я никогда его не смотрю. Меня уже от него тошнит.
Комика подстерегают две опасности: либо зритель начнет воспринимать его всерьез, либо он сам.
На сцене до того натурально чокались, что зрителей потянуло в буфет.
Конечно, я созвал эту пресс-конференцию и для того, чтобы ответить на высказывания, которые позволили себе двое комментаторов из Квебека. Я даже отрастил небольшую щетину, чтобы показать, что я действительно мужчина. Кроме того, я хотел бы им сказать: знаете что? Я очень надеюсь, что как можно большее количество детей будет располагать такими же возможностями, которые были у меня, что у них будут такие же родители, как у меня, которые позволили мне быть индивидуальностью и предоставили мне свободу самовыражения. Которые говорили мне, чтобы я поверил в себя — прежде, чем кто-либо другой в меня поверит. Мне хотелось бы, чтобы большее количество девочек и мальчиков росло в атмосфере любви и поддержки со стороны своих семей. И для меня совершенно ясно, что эти два человека росли в совершенно другой обстановке. Я хочу быть… в какой-то степени — примером для подражания. Если подобное произошло со мной, и если даже моя половая принадлежность подвергается сомнениям — я стремлюсь быть публичным, потому что мне не хочется, чтобы и 50 лет спустя большому количеству мальчиков и девочек приходилось проходить через вещи, подобные случившейся со мной. Чтобы вся их жизнь не была поставлена под сомнение безо всяких на то причин лишь ради того, чтобы посмешить зрителей телепередачи. Я поддерживаю любого человека в этом мире, особенно — тех, кто имеет собственный голос, собственные чувства, собственное мнение — и бросаю вызов всем, кому это не понятно. Сейчас мы живем в такую эпоху, когда, наконец, пришла пора стать свободным, пришла пора для того, чтобы каждый человек чувствовал себя уникальным и верил в себя, не стремясь соответствовать чьим-либо представлениям по каким бы то ни было причинам.
Конечно, хочется, чтобы рецензии были позитивными. Но в карьере актера в 95% приходится слышать, что что-то было не так. Мы обзаводимся толстой кожей и стараемся не зависеть полностью от того, что думают другие. Главная цель таких фильмов, как «Отряд самоубийц» — развлекать зрителей. Никакой политической подоплеки здесь нет. Мы не старались достичь какой-то сверх глубины, пытались лишь отобразить героев честно. Учитывая эти цели, мнение фанатов для нас было особенно важно. Если честно, я был разочарован – мне кажется, какие-то издания оценивали нас не совсем справедливо. Но в то же время реакция фанатов привела меня в восторг. Не помню, когда еще я наблюдал такой разрыв между мнениями критиков и мнением аудитории о фильме.
Ты пытаешься найти такие вещи, которые побуждают и заинтересовывают, и надеешься, что это будет так же интересно зрителю.
Пожар начался в театре за кулисами. Клоун вышел на сцену, чтобы предупредить зрителей об опасности. Они решили, что это шутка и начали аплодировать. Клоун с мольбой повторил предупреждение — в зале началась овация. Возможно и наш мир окончится так же: под аплодисменты зрителей, считающих, что это всего лишь шутка.
Миллионы художников творят, только несколько тысяч из них вызывают обсуждение или приятие зрителей, и ещё меньшему числу будет посвящено внимание потомков.
Мой отец привел меня в местечко под названием «Як-Як» в Торонто, как только мне исполнилось 15, и я делал номер, который мы написали вместе. Я вышел на сцену, и я помню владельца клуба, стоящего за сценой с микрофоном и бубнящего: «Ужасно скучно, ужасно скучно, ужасно скучно…», или что-то вроде этого. На мне был один из этих, как они там называются, полиэстеровых костюмов и зрители практически закидали меня тухлыми яйцами.
Я действительно горжусь тем зрелищем, которое приготовили для зрителей. Лучшая награда для режиссера, где зритель может связать себя с фильмом и это то к чему я стремлюсь.
Разве можно с уверенностью утверждать, что зритель в зале не имеет абсолютно никакого отношения к событиям на сцене?
Если наша роль переживает что-либо с убедительной верой в «предлагаемые обстоятельства», зритель в нас возведет это переживание в ранг истины!
Своей судьбы актер и зритель,
я рад и смеху, и слезам,
а старость — краткий вытрезвитель
перед гастролью в новый зал.
Я думал, что кинодрама — это когда героиня плачет. Я ошибался. Кинодрама — это когда плачут зрители.
Я думаю, что хороший злодей — это персонаж, которой, каким бы плохим он ни был, должен так или иначе затрагивать сердца зрителей.
Нет ничего великолепнее, чем выход на сцену перед 16000 зрителями, которые скупили все билеты. Наслаждение, которое я получаю при исполнении песен на сцене, вдохновляет меня каждый день. Это абсолютно — два года трезвости. Люди думают, что я справилась со всем. На самом деле, я только начала. Людям просто думать, что у меня нет никаких забот и я всегда готова перед камерой. На самом деле, я просыпаюсь, каждый день, как и все остальные. У меня те же заботы, те же страхи, что и у всех. Я боюсь пауков, боюсь изменений в своей прическе и боюсь быть уязвимой перед миром. Мне страшно думать, что я не достигну того, чего хочу, что не преуспею в своей музыке. Я просто молюсь за то, чтобы использовать свой голос, как свою силу. Самая тяжелая часть моей работы — это быть честной не только перед собой, но и перед всеми вокруг. Такие вещи, как терапия, заключаются в постоянном общении с людьми, которые помогли мне оказаться там, где я нахожусь сегодня. Я все еще смотрю в лицо препятствиям, проблемам — и прохожу через них так, как могу.
Я сестра. Я дочь. Я боец.
Люди думают, что я справилась со всем, но я все еще работаю над этим.
Не так страшен палач, как отвратительны зрители.
Мир принадлежит оптимистам, пессимисты — всего лишь зрители.
Не нравится мне играть героев-любовников! Зрители видят их чертовыми красавцами, а я, после того как поработает команда гримеров, чувствую себя не человеком, а цирковой лошадью: грива прилизана, копыта позолочены.
В старости человек подобен актеру, который сидит среди зрителей и с грустью смотрит, как его любимые роли исполняет кто-то другой.
Волейбол… Игра, от которой обмирает сердце. Игра, в которой пульсирует мысль, лихорадочная, жаркая, работающая в режиме постоянного цейтнота. Игра, где всё построено на обмане (противника) и где всё без обмана (для зрителей). Игра без ничьих. Игра без грубости, жестокости и насилия. Игра, заставляющая на время забыть о неуютном, несовершенном мире за прямоугольником разделённой сеткой площадки.
Плохой фильм делает из зрителей идиотов, а хороший — даже из идиотов — зрителей.
После всех мучений, которым я подвергал зрителей, мне еще везет, что у меня есть работа.
Я иногда думаю о том зрителе, который появится через несколько лет, ведь многие люди не пошли дальше натурализма и романтизма, они не понимают, что теперь требуется нечто иное.
Может быть, я пою гениальнее в студии, но когда я на сцене, зрители гениальнее.
Я смотрю на своих зрителей и чувствую, что мы вместе избавляемся от чего-то плохого. Никто из нас не знает от чего. Важно, что избавляемся и при этом никому не вредим.
Велик тот артист, который заставляет зрителей забыть о деталях.
Я все-таки больше всего люблю прямой эфир. Потому что это жизнь. Потому что те вопросы, которые задаются, потом не вырежешь глаза человека. Потому что ты не соврешь в эту камеру – она раздевает. И вот самое интересное зрителям – смотреть как там что-то забегало
Живопись — это искусство, при помощи которого художник изображает страсть через черты лица и положение тела и волнует зрителя своим отношением к сюжету, сочувственным и ироническим.
Я всегда старался, чтобы зритель не заметил моих усилий, и в итоге остались только легкость и жизнерадостность, как у весны, — никто ведь и не думает, каких трудов ей это стоит.
Если мой зритель понимает то, что я хочу сказать со сцены — значит он меня понимает и в жизни
По-моему, лучше не надоедать зрителям, не мельтешить на экране. Пускай соскучатся. Мне кажется, в любой профессии неплохо иногда делать перерывы. Чтобы по-прежнему ею наслаждаться.
Речь идет о будущем: о жизни людей без войн, без социального угнетения, без национального неравенства, без насильного ущемления человеческих способностей, — о том будущем, которое все мы называем коммунистическим. Мы стремимся представить себе — и зрителю — действительность XXI века живой, развивающейся, разрешающей свои трудности и проблемы на новых уровнях Познания и Нравственности, основа которых закладывается уже сейчас.
Мы стремимся представить людей будущего живыми и свободными, в единстве их радостей и забот, поэзии и прозы жизни. Нас ни в коей мере не удовлетворяет то примитивно-плакатное, неубедительное изображение «людей будущего», которое можно наблюдать в некоторых произведениях литературы и кино. Вместе с тем мы считаем нашу работу полемической по отношению ко множеству выпущенных в буржуазном мире книг и фильмов, в которых будущее рассматривается в апокалиптическом или технократическом духе, где утверждается неверие в силы и возможности человека.
Люди должны знать: в театре жизни только Богу и ангелам позволено быть зрителями.
Я не думаю, что фильмы нужно снимать ради зрителей, денег или популярности. Фильмы, по-моему, нужно снимать ради красоты, и это, как мне кажется, лучший способ быть искренним в своей работе.
Я мечтаю о том, чтобы сразу погрузить зрителя в определенное настроение. К этому я всегда стремился. Настроить чувства на нужную волну прежде, чем запустить сам фильм.
Вложить всю свою душу в фильм и надеяться, что люди это оценят – это единственное, о чем актер может мечтать. Тот факт, что зрители выходят из кинотеатров взволнованными и вдохновленными, является для любого из нас лучшей наградой.
Я сформировавшийся режиссёр. Если я снимаю «Золушку», зритель сразу видит тело в карете.
Я думаю, что основная разница между телевидением и сценой заключается в получаемом зрительском отклике. И это относится не только к актеру, как к одной из сторон аудитории, в театре у вас появляется шанс получить двустороннюю реакцию, когда актер и публика одновременно испытывают схожие эмоции. На телевидении вам зачастую приходится месяцами ждать реакции зрителей, в то время как в театре это происходит немедленно.
Нужно выйти, и никто не должен знать, что у тебя на душе. Зритель должен смеяться.
В последнее время много пишут, что можно считать последним табу в стендапе — расистские шутки или шутки про изнасилования. Но — нет. Ни то, ни другое: судя по моему опыту последних пяти месяцев, последнее табу в стендапе — это когда человек пытается сделать что-то искренне. Никто этого не любит…
«Давай лучше про изнасилования», — мысли зрителей.
Чем отличается воздушный шарик от зрителей? Шарик сначала надувают, а потом затягивают. А зрителей сначала затягивают, а потом надувают.
Надо воспитывать новое поколение зрителей с хорошим художественным вкусом, умеющих понимать и ценить театральное, драматическое, музыкальное искусство. И если бы у нас делалось это должным образом, то, может быть, и трагедии, подобной сегодняшней московской не было бы
Если я люблю, я забочусь, то есть я активно участвую в развитии и счастье другого человека, я не зритель.
Зрители, толпой вытекающие из кинотеатра, похожи на массу очнувшихся ото сна людей.
Если художник, как человеческое существо, исполненное лучших намерений по отношению к себе самому и всему миру, не играет никакой роли в суждении, о его произведении, как можем мы описать феномен, заставляющий зрителя реагировать на произведение искусства?
Дошло до того, что я как-то раз посмотрел на толпу зрителей, а там стояла тысяча Молков, парней и девушек, и у всех знаменитая прическа «молко-боб». И я подумал: О'кей, Молко, пора подстригаться.
Зрители любят меня. Вот почему им трудно поверить, что кто-нибудь вроде Фредди Меркьюри может быть одиноким.
Не так давно пришел к выводу, что артист должен посредством искусства общаться со зрителем, а не говорить, говорить, говорить о себе, любимом. Многие мои герои во много раз лучше меня. Так, может, еще раз послушать их? Я их сам слушаю и учусь у них.
Билли — зрителям на концерте: "Пока не наберусь дерзости предложить вам прилечь, но, если кто-то устал после рабочего дня – располагайтесь!"
Я снимался в фильмах, которые вдохновляли, и мне бы хотелось думать, что они оставили какой-то след в человеческих душах. Если не немедленно, не здесь и сейчас, то, я надеюсь, когда-нибудь потом они сообща найдут дорогу в сердца. … Даже если ты не делаешь ничего прямо сейчас, все равно эти фильмы подсознательно повлияют на то, как ты будешь думать и реагировать на определенные вещи в жизни. Я верю — не потому, что фильмы вдохновляли моих зрителей, а прежде всего потому, что они вдохновляли меня самого.
Мне хочется делать кино, которое действовало бы на зрителя так, как я задумывал. А не кино, на которое онанировали бы серийные убийцы.