Я занялась журналистикой в конце девяностых, когда мне уже было под сорок… в девяностые мы оказались тут [в Ванино], на краю земли. Здесь меня пригласили работать в редакцию, и я решила: все, хватит. Потом мужа опять перевели, а я осталась в Ванино: моя мечта только-только начала осуществляться, и я уже не могла снова все бросить.
Но больше всего меня раздражает то, что преподносится как особое демократическое достижение интернета, — гражданская журналистика по типу Варламова и Навального. Даётся скандальная фотка — и тут же, не разбираясь в деталях, моментальное резюме: вот кто враг! Большое заблуждение, что свободными людей делают открытые коммуникации. Нет, свободными делают знание и умение. Но этого вы не получите из гоп-стоп-твит-журналистики. Зато манипулировать некомпетентными топ-блогерами очень легко даже при свободе коммуникаций. Я прекрасно понимаю, как написать новость, которую перепостят тысячи людей, притом что там будет написана полная чушь, но зато остросоциальная. Российский интернет вообще однородный и коллективный, склонный бежать за маленькой кучкой идолов.
Журналистика печатает то, что не хочет печатать кто-то другой: все остальное — пиар.
Журналистика — это то, что гораздо интересней сегодня, чем завтра.
Журналистика — это организованное злословие.
Забыв о рядовом человеке, нынешняя журналистика все больше становится отстойником политических и придворных интриг — маленький человек с его действительными страданиями никому не нужен.
Я не ленивый человек. Когда я была наблюдателем на честных выборах, мне было не лень поехать по всем этим компаниям, обозначенным в дополнительных списках и посмотреть, где они находятся. Я лазала по подвалам. Искала этих людей, которые находятся на безотрывном производстве. Я видела только амбарные замки. Пару раз наткнулась на двух пьяных слесарей, которые сидели и не понимали, о каком безотрывном производстве шла речь. Мне бы очень хотелось заниматься своей профессией. В моей стране. Я бы очень хотела заниматься журналистикой. Я люблю свою работу. Я люблю то, что я делаю.
Честность в журналистике — ответственность каждого автора. Я бы сказал, это показатель его «души». Для самих себя мы и авторы, и издатели, и публицисты. Люди могут как угодно переиначивать правду. Ложь может пересечь мир, прежде чем слово истины сорвется с уст.
Готов заключить пари, что о грязной и отвратительной работе, именуемой словом журналистика, вы знаете не больше, чем о работе охотника на тигров или архивариуса.
Журналистика — это литература на бегу.
Журналистика — поистине грозное оружие в борьбе за новые способы искажать факты.
Ты уверен, что все это правда? — Я уверен, что все это журналистика. — И что это значит? — Это значит, что в данный момент это правда.
Быть форматированным — требования в современной пишущей журналистике.
Это, конечно, не пропаганда, это чистая журналистика.
Журналистика — религия современных обществ, и это прогресс. Пастыри не обязаны верить, паства — тоже.
Меня зовут Дмитрий Губин. Отчество — Павлович.
Я родился в 1964 году в Иваново в окружении угрюмых ткачей, разбитных ткачих и любящей родни, не имеющей к первым двум категориям отношения.
В 12 лет понял, что за самовыражение можно получать не только шишки, но и деньги, и начал печататься в местных газетах.
Примерно с той же целью в 1981-м поступил на факультет журналистики МГУ, откуда несколько раз пытались выгнать примерно по той же причине. Окончилось ссылкой в Волоколамск по распределению, в редакцию районной газеты с пробрежневским названием «Заветы Ильича.»
Литература — это то, что читается дважды; журналистика — один раз.
Секрет журналистики: писать так, как говорят люди. Не обязательно то, что говорят, но ничего такого, чего бы не говорили.
Журналистика живет, когда живет общество, и замирает — когда подрезаны корни жизни в обществе.
Чтобы «приложить» кого-то, нужны факты. Если бы у меня были железные факты, тогда я бы пошёл на это, но только когда проверена вся фактологическая сторона дела. Потому что огульных обвинений можно выдвигать массу. Разговор на уровне «сам дурак», это не разговор. Это позавчерашний день нашей журналистики. Сейчас нужно очень чётко выстраивать свою позицию и аргументированно, а для этого нужны факты. Но чтобы добыть эти факты, нужна очень большая работа.
Ты уверен, что все это правда? — Я уверен, что все это журналистика. — И что это значит?
Погоня за сенсациями — старая болезнь журналистики, она касается, конечно, не только тех, кто пишет о науке. Политические обозреватели страдают этим намного сильнее. Чтобы оградить себя от опасности опубликовать какую-нибудь чушь, журналистам, по-моему, нужно следовать двум простым правилам. Первое — правильно выбирать источники. Второе — иметь хоть капельку образования.
Качественная журналистика не умерла. Она сменила формы и ушла с блогосферу. Там полная свобода слова и диалог автора и читателя. Там жестче критерии доверия к автору.
Главный грех журналистики в том, что в своих статьях газетчик выставляет в ложном свете себя самого.
Сегодня в России остается все меньше людей, относящихся к журналистам с доверием и уважением. Уже давно понятно, что существенная часть сотрудников СМИ «за долю малую» в состоянии оболгать кого угодно, что свобода слова в нашей стране многими понимается как свобода лжи. В этой связи журналистика начинает восприниматься как аморальная профессия, занятие для бессовестных людей. Может быть, петербургским деятелям пера и микрофона стоит задуматься и над тем, почему их организация, о «корочках» которой совсем недавно мечтали действительно талантливые и достойные личности, сегодня не обладает в городе должным авторитетом?
В детстве я хотел быть пианистом, фокусником, иллюзионистом, диктором на телевидении и радио. О журналистике даже не мечтал и не знал, что есть такая профессия критик. Дорога «вырулила» меня. Думаешь об одном, а получается совершенно другое.
По большому счету журналистика… особенно желтая журналистика… занятие грязное. Как работа мусорщика на городской свалке. И так же, как о работе мусорщика, о работе журналиста публика почти ничего не знает.
То есть я имею в виду — о том, что такое НА САМОМ ДЕЛЕ работа журналиста.
Если бы я написал всю правду о том, что узнал за последние десять лет, около 600 человек, включая меня, сейчас бы гнили в тюрьмах от Рио до Сиэтла. Абсолютная правда — очень редкая и опасная вещь в контексте профессиональной журналистики.