Ночь пришла, за ней гроза, грустный дождь, да ветер шутник. Руки в карманы, вниз глаза да за зубы язык.
Ты словно ветер,
что заставил скрипки петь
и вдаль уносит ароматы роз.
Ветер сейчас действительно дует в паруса левых сил, но его надо суметь поймать парусами именно нашего корабля.
Ветер и волны всегда на стороне более умелого мореплавателя.
Будь быстр, как ветер, тих, как лес, настойчив, как огонь, неподвижен, как гора.
Чем ты старше, тем сильнее становится ветер — и он всегда встречный.
Пессимист жалуется на ветер. Оптимист надеется на перемену погоды. Реалист ставит паруса.
Даже ветер звонит в колокола забытой любви.
Я искренне верю, что только один раз в жизни вы найдете кого-то, кто может полностью перевернуть ваш мир. Вы рассказываете им вещи, которыми никогда не делитесь с другой душой, и они впитывают в себя все, что вы говорите, и на самом деле хотите услышать больше. Вы разделяете надежды на будущее, мечты, которые никогда не сбудутся, цели, которые никогда не были достигнуты, и множество разочарований, брошенных в вас жизнью. Когда происходит что-то чудесное, вы не можете дождаться, чтобы рассказать им об этом, зная, что они будут участвовать в вашем волнении. Им не стыдно плакать с тобой, когда тебе больно, или смеяться с тобой, когда ты дурачишься. Никогда они не причиняют вреда вашим чувствам и не заставляют вас чувствовать, что вы недостаточно хороши, а скорее выстраивают вас и показывают вам то, что делает вас особенным и даже прекрасным. Там никогда нет никакого давления, ревности или конкуренции, но только тихое спокойствие, когда они рядом. Вы можете быть собой и не беспокоиться о том, что они подумают о вас, потому что они любят вас за то, кто вы есть. Вещи, которые для большинства людей кажутся незначительными, такие как записка, песня или прогулка, становятся бесценными сокровищами, хранящимися в вашем сердце и хранящими их навсегда. Воспоминания о вашем детстве возвращаются и становятся такими ясными и яркими, как будто вы снова молоды. Цвета кажутся ярче и ярче. Смех кажется частью повседневной жизни, где раньше он был нечастым или вообще не существовал. Один или два телефонных звонка в течение дня помогут вам проделать долгий рабочий день и всегда вызывают улыбку на вашем лице. В их присутствии нет необходимости в постоянном разговоре, но вы обнаружите, что довольно довольны тем, что они рядом. Вещи, которые никогда не интересовали вас раньше, становятся увлекательными, потому что вы знаете, что они важны для этого человека, который настолько особенный для вас. Вы думаете об этом человеке каждый раз и во всем, что вы делаете. Простые вещи напоминают о них, как бледно-голубое небо, слабый ветер или даже грозовое облако на горизонте. Вы открываете свое сердце, зная, что есть шанс, что оно однажды сломается, и, открывая свое сердце, вы испытываете любовь и радость, о которых вы никогда не мечтали. Вы обнаружите, что уязвимость — единственный способ позволить вашему сердцу почувствовать истинное удовольствие, которое настолько реально, что пугает вас. Вы находите в себе силы, зная, что у вас есть настоящий друг и, возможно, родственная душа, которая останется верной до конца. Жизнь кажется совершенно другой, захватывающей и стоящей. Ваша единственная надежда и безопасность — знать, что они являются частью вашей жизни.
Ярослава Евдокимова называли «золотым голосом» СССР. Женщины таяли, когда он выходил на сцену. Мужчины, слушая его песни, ощущали себя лихими казаками — словно тугой ветер воли рвал косоворотку на груди.
Однажды на корабль грамматик сел ученый,
И кормчего спросил сей муж самовлюбленный: «Читал ты синтаксис?» — «Нет», — кормчий отвечал.
«Полжизни жил ты зря!» — ученый муж сказал. Обижен тяжело был кормчий тот достойный,
Но только промолчал и вид хранил спокойный. Тут ветер налетел, как горы, волны взрыл,
И кормчий бледного грамматика спросил: «Учился плавать ты?» Тот в трепете великом
Сказал: «Нет, о мудрец совета, добрый ликом». «Увы, ученый муж! — промолвил мореход.-
Ты зря потратил жизнь: корабль ко дну идет».
Через 20 лет вы будете больше разочарованы теми вещами, которые вы не делали, чем теми, которые вы сделали. Так отчальте от тихой пристани. Почувствуйте попутный ветер в вашем парусе. Двигайтесь вперед, действуйте, открывайте!
Нельзя сказать, что ветрена была Кармен, но в паруса её всегда дул ветер перемен.
Нас мало — юных, окрылённых,
не задохнувшихся в пыли,
ещё простых, ещё влюбленных
в улыбку детскую земли. Мы только шорох в старых парках,
мы только птицы, мы живём
в очарованье пятен ярких,
в чередованьи звуковом. Мы только мутный цвет миндальный,
мы только первопутный снег,
оттенок тонкий, отзвук дальний,—
но мы пришли в зловещий век. Навис он, грубый и огромный,
но что нам гром его тревог?
Мы целомудренно бездомны,
и с нами звёзды, ветер, Бог.
Я не терплю стен и загородок. Небо, охватывающее взором всю землю, ветер, не встречающий преград, океан, омывающий все берега, — вот идеал.
Даже ветер греет мечту в душе.
Он с дальних катится нагорий,
К морям могучим рвется рьяно,
Привет от гор несет он морю,
Привет от моря — океану. Он, безоглядный, знать не зная
Ни принужденья, ни присмотра,
Мир обнимая, в край из края
Летит размашисто и бодро. Мчит без дорог, как конь упрямый,
Живет, как хочет, — нет управы!
Чему завидовать на свете?
Достоин зависти лишь ветер.
Женщина — точно такая же сила природы, как ветер, молния, электричество.
…Больших слов нельзя бросать на ветер.
Да и я вон, в своем седле премьерском — только ветер в ушах.
И мои мысли летят, возвращаясь в тот вечер. Ты разбила мою жизнь, когда ушла, и мечту в один миг ты сожгла. Как ледяной ветер ты смела всю поэзию.
На земле всегда будут происходить опустошительные войны… И смерть нередко будет уделом всех борющихся сторон. С беспредельной злобой эти дикари уничтожат множество деревьев в лесах планеты, а затем обратят свою ярость на все, что еще найдется живого вокруг, неся ему боль и разрушение, страдание и смерть. Ни на земле, ни под землей, ни под водой не останется ничего нетронутого и неповрежденного. Ветер разнесет по всему миру лишенную растительности землю и присыплет ею останки существ, наполнявших когда-то жизнью разные страны.
Лицо женщины, изображающей Страсбург, в то время было закутано чёрным флёром, пьедестал убран венками, траурными лентами и золотыми надписями, которые горели на солнце, призывая к мщению. И всегда вы находили у ног статуи несколько букетов, которые не успели ещё завянуть.
Ветер истрепал чёрный флёр и разнёс его обрывки, как чёрную паутину.
Иногда бывают манифестации. Иногда. Когда хотят сделать неприятность правительству, которое терпеть не может никаких манифестаций.
Высохшие цветы сгнили под непогодами.
Металлические венки заржавели, почернели, с них слезла краска, дожди смыли надписи с лент.
И вся статуя Страсбурга напоминает забытую могилу, которой больше никто не посещает.
Не прощая ошибку, ты совершаешь ошибку сам. Прощая подлость, ты помогаешь совершить другую. А глупость вообще не требует прощения. Она, как ветер, не зависит ни от чего. Её надо принимать такую, как есть, и, защищаясь от её вреда, искать в ней пользу.
Ветер
о шиповник
ночью —
в клочья.
Нет человека, властного над ветром, — удержать умеющего ветер, — и над смертным часом нет власти, и отпуска нет на войне, и не выручит нечестие нечестивца.
Встречай жизнь, как встречают свежий океанский ветер. Лицом и грудью. Вдыхая порыв полной грудью и думая — «Да, да! Что ещё я могу сделать с этим ветром?»
Когда корабль не знает, в какой порт направляется, никакой ветер не будет попутным.
Я почти не спал накануне съемок. Если бы что-то пошло не так, я не смог бы забраться в самолет до того, как он приземлится. Я чувствовал, как ветер бьет мне в лицо. Это было жутко страшно.
Бросьте, девочки, пока я люблю водку, шашлыки, мотоциклы и свежий ветер, мне не нужны тихие семейные вечера и плач ребенка.
Ты — ветер под моими крыльями.
Слова — лишь ветер, даже такие, как «любовь» или «мир». Я же больше доверяю делам.
Мы наслаждаемся знанием о сомнительности бытия как будоражащим дурманом, мы иннервируем им слегка прокисшее вино нашей сексуальности и превращаем его в игристое шампанское.
Словно бесформенный туман в осенней ночи, движемся мы в жестокости бытия, не зная, откуда и куда, — вечерний ветер, облако на небе имеют больше прав на существование, чем мы, — проходит столетие, но все остается без изменений, независимо от того, как мы жили. Будда или виски, молитва или проклятие, аскеза или разврат — все равно однажды нас всех зароют в землю, чему бы мы ни поклонялись: своему желудку или чему-то невыразимому, белой женской коже или опиуму — всё едино…
Слова женщины легче падающих листьев, которые вода и ветер несут, куда им угодно.
Если зажжешь все свои добродетели, словно огромные свечи, хорошо сделаешь. Но, если при этом не победишь в себе славолюбие, оно, как ураганный ветер, погасит все свечи. Ты снова зажжешь их, но ветер снова их задует. Потому сначала останови ветер.
Ночь темна. Сейчас третий час ночи. Любимый час моих героев. Час расцвета неизвестного поэта, его способностей и видений. Я снова вижу: сквозь лютый мороз, по снежным ухабам улиц, под ужасающий ветер, от которого мертвеет лицо, он ищет опьянения, не как наслаждения, а как средства познания, как средства ввергнуть себя в то священное безумие (amabilis insania), в котором раскрывается мир, доступный только прорицателям
К середине февраля зима перестает идти и застывает на месте. Небо становится серым, низким и таким тяжелым, что атмосферное давление превращается в кровяное, ветер сильным, встречным, порывистым и таким холодным, что от него ноют даже зубы из металлокерамики, снег мокрым, намертво прилипающим к лыжам, а лыжня такой длинной, что, если ее смотать в один большой клубок, то из него не выпутаться даже с помощью лыжных палок. Длиннее этой лыжни только бесконечный сон, внутри которого она без устали идет на месте, и бесконечный февраль, застывший внутри зимы, которая не кончится никогда.
Почему люди считают, что имеют право разрушить чужие жизни? Уходя, обижая, не звоня, бросая на ветер слова… Вы что, Боги, чтоб решать кому мучиться, а кому жить счастливо? Если уж сказал «Люблю», то будь добр любить до последнего вздоха. Если сказал «Обещаю», то разбейся в лепёшку, но сдержи обещание. Если произнёс «Не отпущу», то сделай всё, чтоб остаться. В противном случае, какой смысл жить, если каждое ваше слово равноценно нулю и не имеет значения?
Ветер, задувающий свечу, раздувает огонь в жаровне.
Художником меня сделал Ленинград, с его громадами стройных домов, его Дворцовая площадь, его Нева, мосты, ветер… Эрмитаж — мерцание будто бы свечей, отраженное в паркете, темные прорывы картин в золоченых рамах… Сколько помню себя — рисовал. Первое мое впечатление в сознательной жизни — кусок синего неба с ослепительно белой пеной облаков, дорога, тонущая в поле ромашек, и таинственный лес вдали. С этого мига словно кто-то включил меня, сказав: «Живи!»
Революция — это когда люди на улицах стреляют друг в друга из ружей, разбивая много стекол, и только стекольщики извлекают из этого пользу. Ветер уносит дым, оставшиеся в живых хоронят своих мертвецов. На палках у зданий мэрий меняют тряпки, называемые флагами… И первый проходимец торопливо карабкается на трон и занимает опустевшее место.
Когда начинает дуть ветер, обязательно нужно иметь длинные волосы. Ведь они должны развеваться на ветру.
Помни толки толпы — ветер, он лишь шумит!
Тех, кто радость душе непрерывно дарит,
Не губи никогда, вняв пустым наговорам, —
Мир, как мы, в своей памяти много хранит!
С большой любовью растил он берёзку, напоминавшую ему нашу северную природу, ухаживал за штамбовыми розами и гордился ими, за посаженным эвкалиптом около его любимой скамеечки, который, однако, недолго жил, так же как берёзка: налетела буря, ветер сломал хрупкое белое деревце, которое, конечно, не могло быть крепким и выносливым в чуждой ему почве. Аллея акаций выросла невероятно быстро, длинные и гибкие, они при малейшем ветре как-то задумчиво колебались, наклонялись, вытягивались, и было что-то фантастическое в этих движениях, беспокойное и тоскливое… На них-то всегда глядел Антон Павлович из большого итальянского окна своего кабинета. Были и японские деревца, развесистая слива с красными листьями, крупнейших размеров смородина, были и виноград, и миндаль, и пирамидальный тополь ? всё это принималось и росло с удивительной быстротой благодаря любовному глазу Антона Павловича. Одна беда ? был вечный недостаток в воде, пока наконец Аутку не присоединили к Ялте и не явилась возможность устроить водопровод.
О ветер со склона Фудзи!
Принес бы на веере в город тебя,
Как драгоценный подарок.
Дай мне влаги хмельной, укрепляющей дух.
Пусть я пьяным напился и взор мой потух —
Дай мне чашу вина! Ибо мир этот — сказка,
Ибо жизнь — словно ветер, а мы — словно пух.
Женщины, удача и ветер имеют свойство меняться
Я увлекаюсь парусным спортом и, когда объясняю студентам, как функционирует экономика страны, сравниваю ее с яхтой в море. Чтобы дела шли хорошо, нужен ветер, — это заинтересованность. Руль — государственное регулирование. У американской экономики слабый руль. Нельзя делать так, как говорил Рейган: поднимите паруса, пусть их наполнит ветер, и идите в кабину коктейли пить. Так нас и на скалы вынесет, разобьет яхту вдребезги. У Советского Союза сейчас наоборот: ветер не наполняет паруса, а тогда и руль не помогает. Я думаю, что более правильно делают японцы. У них, конечно, есть частная инициатива, но и государство играет большую роль, влияя на развитие экономики в лучшем направлении. Из всех капиталистических стран, у которых в настоящее время можно чему-то поучиться, я бы выбрал не США, а Японию.
В мирских садах не думай о плодах,
Одни лишь ивы плачут в тех садах.
Приблизился садовник. Берегись!
Пройди как ветер и пребудь как прах.
Тимей в XVIII книге говорит, что многое в нём вызывало удивление. Так, когда пассатные ветры дули так сильно, что портились плоды, он приказал содрать кожу с ослов и сделать меха, которые он расставил вокруг холмов и горных вершин, чтобы уловить ветер; и ветер унялся, а Эмпедокл получил прозвание «ветролова».
В тот момент, когда нужно расправить паруса, поймать попутный ветер и отправиться дальше в своё путешествие жизни, некоторые люди кидают якорь и удивляются что всё стоит на месте и ничего не меняется.
Когда дует свирепый ветер и льет проливной дождь, зверью и птицам неуютно. Когда ярко светит солнце и веет ласковый ветерок, деревья и травы дышат бодростью. Но надо понять: не бывает дня, чтобы в жизни природы не было согласия; не бывает дня, чтобы сердце человека не наполнялось радостью.
А все эти наши проблемы, наши оддьшки, наши черные горячие неудачи оттого, что мы хватаем жизнь за лодыжку, и сжимаем ее, и не знаем, что делать дальше. Как почти любимый — вдруг с губой искривленной неожиданно командует: «Марш в постель, мол». А она у нас воробышек, соколенок, голубая девочка с хрупкой нервной системой. Этот как в кино — вонючим дыша попкорном, по бедру ладошкой потною торопливо. А она-то что? Идет за тобой покорно и живет с тобой — бессмысленной, несчастливой. И она смирится, душу смешную вынет и останется красивым бессмертным телом, но когда она наконец-то к тебе привыкнет — ты поймешь, что ты давно ее расхотела.
Нужно нежно ее, так исподволь, ненарочно, отходя, играя, кудри перебирая, распускать ее по ниточке, по шнурочку, взявшись за руки, собирать миражи окраин, и когда ты будешь топать в рубахе мятой и лелять в ушах мотив своего Пьяццолы, она выплеснет в лицо изумрудной мяты и накроет тебя своей радостью леденцовой.
Я не знаю, что избавило от оскомин и куда мой яд до капли последней вылит, у меня весна и мир насквозь преисполнен светлой чувственности, прозрачной струны навылет. От движений резких высыпались все маски, ощущаю себя почти несразимо юной, я вдыхаю запах велосипедной смазки, чуть усталый запах конца июня. Я ребенок, мне теперь глубоко неважно, у кого еще я буду уже не-первой. А вокруг хохочет колко и дышит влажно, так что сердце выгибает дугой гипербол.
И становится немножко даже противно от того, что я была неживей и мельче, и мечтала, что вот встретимся на «Спортивной» и не ты меня, а я тебя не замечу, и прикидываться, что мы совсем незнакомы, и уже всерьез устала, совсем застыла, и когда меня кидало в холодный омут, оттого что кто-то целует тебя в затылок. Только ветер обходит справа, а солнце слева, узнает, шуршит облатками супрастина. Извини меня, я все-таки повзрослела. Поздравляй меня, я, кажется, отпустила.
Это можно объяснить золотым астралом, теплым смехом, снежной пылью под сноубордом, я не знала, что внутри у меня застряло столько бешеных живых степеней свободы. Я не стала старше, просто я стала тоньше, каждой жилкой, каждой нотой к весне причастна, вот идти домой в ночи и орать истошно, бесконечно, страшно, дико орать от счастья.
Мне так нравится держать это все в ладонях, без оваций, синим воздухом упиваться. Мне так нравится сбегать из чужого дома, предрассветным холодом по уши умываться, мне так нравится лететь высоко над миром, белым парусом срываться, как с мыса, с мысли. Оставлять записку: «Ну, с добрым утром, милый. Я люблю тебя. Конечно, в хорошем смысле».
… Через открытое окно слышен шум листвы. Осенней листвы. Именно так иногда можно услышать ветер… Летом этот шум не слышен. Зелёная листва не шуршит, она для этого слишком упруга, слишком свежа, слишком молода. А осенью листва стареет, высыхает, становится хрупкой ломкой.
Так иногда бывает и с отношениями. Сначала, когда отношения ещё молоды, полны сил и жизни, то нас не слышно, мы не шумим и не ссоримся, предпочитаем просто не замечать легкую непогоду. Но потом накопившиеся обиды высушивают душу, и тогда даже тихий ветерок поднимает шум, потому что отношения становятся хрупкими и непрочными, как засохшая листва.
Итог один — осень. Листва опускается с деревьев и лежит под ногами, укрывая землю разноцветным ковром. А осень для отношений превращает их в воспоминания. И счастье, когда эти воспоминания так же приятны, ярки и красочны, как осенние листья…
Я знаю, что после моей смерти на мою могилу нанесут кучу мусора, но ветер истории безжалостно развеет её!
Мода не просто вопрос одежды. Мода витает в воздухе, ее приносит ветер. Каждый предчувствует ее, дышит ею. Она и в небе, и на дороге.
Научитесь слушать ветер,
Научитесь душой улыбаться,
Научитесь верить в счастье
И снова безумно влюбляться.
Навсегда, надолго, навечно.
И смотреть на рассвет бесконечно…
Всегда хочу смотреть в глаза людские, И пить вино, и женщин целовать, И яростью желаний полнить вечер, Когда жара мешает днём мечтать, И песни петь! И слушать в мире ветер!
Возможно, нет никакого рая. Или всё это — пустая болтовня, продукт безумного воображения ленивой пьяной деревенщины откуда-нибудь из Алабамы, чьё сердце переполнено ненавистью, но кто нашёл способ жить там, где дует настоящий ветер — где можно поздно ложиться спать, веселиться, быть диким, пить виски, гонять по пустым улицам и не иметь в голове ничего, кроме желания любить кого-то и не быть арестованным.
Душа — это парус. Ветер — жизнь.
Я никогда не боялся денег и известности. Головокружение у меня может вызвать сознание того, что все это, в сущности, ничего не значит. Подобную ясность сознания я называю «раком ума». Оно-то и укрепляет мое убеждение, что все это лишь карточный домик, ветер. Шоу-бизнес. Что я не заслуживаю всего мною достигнутого. Насколько справедливо все это? У меня есть определенный взгляд на вещи и людей. С моей точки зрения, заслуженные люди это не актеры, певцы, художники, а те, кто всю свою жизнь посвящает добру, оставаясь по большей части никому не известным.
Ветер в тайне хранит твой вздох.
Когда человек не знает, к какой пристани он держит путь, для него ни один ветер не будет попутным.
Поднимет ветер пыль и до небес взметет,
Но кто возвысит пыль до уровня высот?
А между тем алмаз лежит, покрытый пылью,
И все же он алмаз, возьми, и он блеснет.
Ветер… Для меня ветер женского пола и под знаком «И»…Она мой ветер имеет суперспособность…Она угадывает температуру тела и темп твоего движения и всегда тебя, либо ускоряет, либо замедляет в пространстве. Она всегда знает, что сейчас тебе нужно больше всего. Даже если кажется, что всё не так. Я доверяю своему ветру на все 100…
Человек, который почувствовал ветер перемен, должен строить не щит от ветра, а ветряную мельницу.
Любить свою семью, свои впечатления детства, свой дом, свою школу, своё село, свой город, свою страну, свою культуру и язык, весь земной шар необходимо, совершенно необходимо для нравственной осёдлости человека. Человек — это не степное растение перекати-поле, которое осенний ветер гонит по степи.
Слова легки, как ветер; Верных друзей трудно найти.
Здравый смысл создаёт одарённых людей; самолюбие же — лишь ветер, который надувает паруса и ведёт их корабль прямо к пристани.
Петербург… Необычный город… Такой молодой и такой старинный, безмерно красивый, пахнущий морем. Наша Венеция. Свидетель истории. Сколько всего произошло за годы его существования.
Переживший блокаду, но оставшийся свободным и непокоренным! Город, наполненный удивительными людьми, ходившими в музеи, что были открыты, даже во время смертельного голода! Устраивавшие вечера поэзии, вместо того чтобы жаться в угол и тихо умирать!
Окно в Европу, прорубленное Петром! Место, где обязательно нужно побывать хотя бы раз в жизни. Место, где летом так тепло и светло, что и не верится, что так бывает… А зимой ветер пронзает до самых костей и, как говорил Гоголь: «Немудрено и грудную жабу подхватить».
Ветер задувает свечу, но раздувает костёр.
Всё равно истины нет на свете или, быть может, она и была в каком-нибудь растении или в героической твари, но шёл дорожный нищий и съел то растение или растоптал гнетущуюся низом тварь, а сам умер затем в осеннем овраге, и тело его выдул ветер в ничто.
Я не грущу, когда волна разбивается о камни. Я не грущу, когда ветер срывает лист с дерева. Почему я должен грустить, когда умирает человек?
Клятвы не более чем слова, а слова — не более чем ветер.
Такие слишком медовые эти луны, такие звезды — острые каблуки, меня трясет от каждого поцелуя, как будто губы — голые проводки, а мне бы попивать свой чаек духмяный, молиться молча каждому вечерку, меня крутили, жили, в ладонях мяли и вот случайно выдернули чеку, за это даже в школе бы физкультурник на год освободил от своей физры, меня жует в объятьях температурных, высинивает, выкручивает навзрыд, гудит волна, захлестывает за борт, а в глазах тоска, внутри непрерывный стон, но мне нельзя: апрель — у меня работа и курсовик пятнадцатого на стол.
Играю свои безвьшгрьшгные матчи, диктую свой отточенный эпилог, чтоб из Москвы приехал прекрасный мальчик и ткнулся носом в мой обожженный лоб. А дома запах дыма и вкус ванили, а дом-то мал и грязен, как я сама, а мне не написали, не позвонили, не приоткрыли тайные закрома. Таскаюсь по проспектам — как будто голой, да вот любой бери меня не хочу — и город цепко держит клешней за горло, того гляди задушит через чуть-чуть, приду под вечер, пью, залезаю в ванну, как тысячи таких же, как я, девиц, а что у вас немедленно убивало, здесь даже не хватает на удивить.
И это не любовь — а еще покруче, все то, что бьет наотмашь, издалека. Такие слишком синие эти тучи, такие слишком белые облака.
Ребята, мой плацдарм до травинки выжжен, разрытые траншеи на полдуши. Ребята, как же я вас всех ненавижу, всех тех, кто знает, как меня рассмешить. Вы до конца на мне затянули пояс, растерли закостенелое докрасна, а после — все, свободна, билет на поезд, и поезжай в свой Питер. А в нем весна.
Но мне в большом пакете сухпай на вынос отдали, нынче кажется, все на свете, мне б успокоить это, что появилось, хоть выносить, оставить в себе до смерти. Да вы богатыри — ведь пробить непросто махину эту — а по последней версии, сто шестьдесят четыре живого роста, полцентнера почти неживого веса. Да, я вернусь когда-нибудь, да, наверно, опять вот так, минуточкой, впопыхах, но у тебя очки и немножко нервно, и волосы — специально, чтоб их вдыхать.
И как я научилась при вас смущаться и хохотать до привкуса на губах, как вы так умудряетесь помещаться в моей башке, не большей, чем гигабайт? В моих руках, продымленных узких джинсах, в моих глазах, в прожилочках на висках — как удалось так плотно расположиться и ни на миг на волю не отпускать? А жизнь совсем иначе стучит и учит — не сметь считать, что где-нибудь ждут-грустят. Как вы смогли настолько меня прищучить, что я во сне просыпаюсь у вас в гостях? Ведь я теперь не смогу уже по-другому, закуталась в блестящее волокно. Такие слишком длинные перегоны, такой свистящий ветер через окно.
Уйдите и отдайте мое хмельное, земное одиночество, мой фетиш. А может быть, я просто немножко ною, чтобы проверить, все ли ты мне простишь.
Я счастлива.
Он сказал мне вчера
что любит меня.
Я счастлива и горда
и свободна как ветер.
Ведь он не сказал
что это навеки.
Всех нас все равно развеет ветер, словно свеч дым.
Там, куда приводят мечты.
Говоришь, что любишь дождь, но гуляешь под зонтом. Говоришь, что любишь солнце, но ищешь тень, когда оно светит. Говоришь, что любишь ветер, но когда он дует закрываешь окно. Вот почему я боюсь, когда ты говоришь, что любишь меня.
Ты взвешивай слово на точных весах:
Бездушное слово — лишь ветер и прах.
Разлука ослабляет лёгкое увлечение, но усиливает большую страсть, подобно тому, как ветер гасит свечу, но раздувает пожар.
Хорошая погода, крепкий попутный ветер и, главное, курс на родной порт — вот самое приятное, что только может быть в морской жизни.
Глядите! Родился Сальвадор Дали. Стих ветер, небо ясно. Средиземное небо спокойно, и на его гладкой поверхности радугой сверкают семь лучей солнца, как на рыбьей чешуе. Это донельзя символично.
Мы чистыми пришли, — с клеймом на лбах уходим,
Мы с миром на душе пришли, — в слезах уходим,
Омытую водой очей и кровью жизнь
Пускаем на ветер и снова в прах уходим.
Вы говорите, что любите дождь, но вы используете зонт, чтобы гулять под ним. Вы говорите, что любите солнце, но вы ищете убежища, когда оно светит. Вы говорите, что любите ветер, но когда он дует, вы закрываете окна. Вот почему мне страшно, когда вы говорите, что любите меня.
Человек, который почувствовал ветер перемен, должен строить не щит от ветра, а ветряную мельницу.
С возрастом ветер все сильнее. И он всегда в лицо.
Когда не дует ветер, и флюгер на крыше имеет свой характер.
Кротость — это плодоносный сад человеческого существа, гора, в которой таятся драгоценные камни людского естества. Кротость — это якорь корабля человечности в море событий, это гиря весов людской сущности, это дорогое одеяние нравственных людей, это драгоценный материал, идущий на эту одежду. Кротость предохраняет от буйных ветров враждебных злых страстей и от бури злословия лицемерных людей. Ею завоевывает человек уважение и почет, она внимание и благосклонность великих мужей ему дает.
Насмешки и шутовство величие старших сводят на нет, непростительно проявлять легкомыслие людям зрелых лет.
Однако, согласно мнению мусороподобных людей легкого поведения и ветроподобных особ непостоянного нрава, люди, отличающиеся кротостью, обладают тяжелым характером и невыносимым нравом. Эти вышеуказанные люди, словно вихрь, пыль в воздух поднимают и благодаря этому легкому поведению сами себя величественными людьми считают. Они пытаются растоптать горные хребты, до неба взметают степную пыль. Они не стыдятся в каждый дом входить, наподобие огня все сжигать и палить.
Хотя ветер и уносит лепестки тюльпана, но скалы он не шевельнет, огонь может вызвать пожар у подножия горы, но до солнца он не дойдет…
Ветер не имеет веса, хотя и поднимается до небес, а гора, увязшая в земле, имеет вес.
Для ветроподобных кроткий — это солома, которую можно сжигать, для гороподобных кроткий — это огненный рубин, которым можно шахский венец украшать.
Деньги можно кидать на ветер, пока ветер дует в твою сторону.
Не смотри, что иной выше всех по уму,
А смотри, верен слову ли он своему.
Если он своих слов не бросает на ветер —
Нет цены, как ты сам понимаешь, ему.
«Осень уже пришла!» —
Шепнул мне на ухо ветер,
Подкравшись к подушке моей.
Зеленый ветер веял ночью,
Когда бродил в тени аллей.
В зеркальном озере неточно
Дома смывала пена дней.
Дрожали звезды темной глади,
Дорожный шум исчез вдали,
И очень редко пробегали
Машин неяркие огни.
Стою с сачком и жду, когда будут пролетать деньги, выброшенные на ветер.
Рай там, где дует настоящий ветер — где можно поздно ложиться спать, веселиться, быть диким, пить виски, гонять по пустым улицам и не иметь в голове ничего, кроме желания любить кого-то и не быть арестованным.
Небесное знамение озарило разум. Врата лазурного свода разверзлись, средь облаков, в ореоле солнечных лучей явился господь, Хануман Всевышний. «Доверяю тебе ответственную миссию… — молвил святый боже, — от сего дня забудь о комфорте и уюте, оставь свои прихоти и желания… Твоего Эго больше нет, ты не принадлежишь себе, принимая обет служения музам. Отныне, ты ветер суданских пустынь, туман новогвинейских гор, зной кенийской ночи и тропический дождь индонезийского архипелага….»
Достаточно изменить немного курс, и встречный ветер станет попутным. Продолжай работать, и солнце, слепившее глаза, будет светить тебе в спину. Не так важно откуда ты начинаешь жизнь, важно, куда ты её направляешь.
Слова страдающих людей — это огонь, смягчающий каменные сердца и вызывающий слезы из очей жестокосердного. Дуновение людей, знающих истинные слова, — это ветер, который уносит мусор самолюбия и сметает пыль негодования.
Юность? Вздымающаяся волна. Позади — ветер, впереди — скалы.
Ветер убаюкивает листья перед бурей.