Небеса проповедуют славу Божию, и о делах рук Его возвещает твердь (Пс. 18, 2).
Двуличие – это всегда плохо. Двуличие и лицемерие в первую очередь показывают вам, насколько вы жалки и бесхребетны, насколько вы неспособны ни за что в вашем мире встать. Это просто показывает, что у вас нет никакой тверди под ногами.
Я верю в ёлку, верю в торжество,
По-прежнему от Бога жду подарка.
Как ёлка, ты — в огнях, ночная твердь.
Ужель подарок Бога — только смерть?
Confiteor Deo,
Это все море.
Его отсутствие
В каждой плиточке
мостовой.Это скука
И золото
С берегов
Нетронутых.Это томность,
в коей грешен,
как ад,
даже малый вдох.Господи,
Люто праведнику,
Которому
И соблазнов-то
Не осталось,
Чёрт,Да коли в тверди дело,
я буду тверд,
как Петру твоему не снилось.Господи,
Люта стылость
вшивая
мелководья
рек.Ох и пела ж ты
Марокканочка,
В тот обед —
ну, сердечко мое,
спой еще
про какого-то
своего ухажера, что
как чилийский
перчик,
несъедобно-горек до
адских колик —
мученье,
а вкусен —вкуснее нет.
Наше время — мгновенье. Шатается дом.
Вся вселенная перевернулась вверх дном.
Трепещи и греховные мысли гони.
На земле наступают последние дни,
Небосвод рассыпается. Рушится твердь.
Распадается жизнь. Воцаряется смерть.
Ты высоко вознесся, враждуя с судьбой,
но судьба твоя тенью стоит за тобой.
Ты душой к невозможному рвешься, спеша,
но лишь смертные муки познает душа.
«Жалей» ростовщика: ведь из своих палат
Бедняга перейдет в неугасимый ад!
При взгляде на него презреньем насладимся:
Базарный пес — и тот почтенней лихоимца.
Одушевлен ли сей бездушный человек,
Который за дирхем нас душит целый век?
Который, окружен роскошеством и негой,
Способен бедняка лишить его ночлега?
Зато, когда скупец испустит бранный дух,
Сынок устроит пир с толпою потаскух.
Тот скряга целый век гонялся за наживой,
А этот спустит все, хоть юный да плешивый…
Сундук ростовщика — сам по себе порок!
И благо совершит — пойдет оно не впрок.
Не пей ты с ним вина — хоть умирай от жажды:
Кровавая слеза сокрыта в капле каждой.
Позорит ростовщик не только прах, но твердь!
С брезгливостью к нему притронется и смерть.
И хоть мильоны лет гореть в аду он будет,
Сам дьявол навсегда в котле его забудет.
Не жизни, — детства нас лишает смерть,
С не хитростью его и чудесами,
И лишь потом нас отвергает твердь,
И мы, без детства, исчезаем сами.