Проходим мимо лиц, штрихов созвездий…
Раздав минуты, как буклеты у метро,
Мы незаметно как-то повсеместно
Живем по принципу простому домино.
Семья – это созвездие душ.
Проходим мимо лиц, штрихов созвездий…
Раздав минуты, как буклеты у метро,
Мы незаметно как-то повсеместно
Живем по принципу простому домино.На плечи оправдания, как накидка.
И как-то незаметно для себя
Мы совершаем первую ошибку
И тихо прячем ее где-то в закромахВлюбляемся, привыкнем и забудем.
И запечатаем в разделе «в никуда»…
Что толку объяснять обычным людям
Как уязвима и чувствительна душа?Случайно нацарапаем, навеки
Незаживляемые раны на груди.
Надежней сохраняя чеки,
Чем совесть, что по жизни нам нести.Истратив попусту бездумно и бездарно
Часы, недели, месяцы, года,
Все реже замечаем фрагментарно,
Какой тропою мы зашли сюда.И как прекрасен этот карминный закат..
О нем услышав только уха краем,
В безмолвной тяжести забвения лампад,
Мы как-то незаметно умираем.
Мир и жизнь и светил и созвездий движенье.
Я сравнил со светильником воображенья.
Мир — лампада, а солнце — светильня зажженная,
Мы в нем — тени мятущейся изображенье.
Я хорошо помню этот город, хотя все детство провел в себе, в своей голове, в постоянной уборке. То одну мысль подвину, то другую. Тут вытру пятачок, а это выброшу. Лабиринты моего маленького мира с созвездием Большой верной собаки. Такой верной, что отзывается даже на команду полузакрытых глаз.
Коза Амалфея, действительно, вскормила своим молоком младенца, но не Зевса (сына Крона), а младшего сына царя Аидония, что в стародавние времена правил племенем молоссов. И именно этому мальчику — наследнику царя — свыше был дарован 'рог изобилия', способный творить из ничего пищу. И Зевс, и Рея, и Крон — все это были реальные люди. И многое, что дошло до нас в преданиях или не дошло вовсе, было действительно на Небесах и на земле грешной. Позабылось многое. И на иной лад переиначено. Но 'рог изобилия' память людская не просто так с созвездием Козерога соединяет, и все это впрямь было. На Земле в стародавние времена и в Занебесье пребывало.
Кушнер когда-то сказал:
Какое чудо, если есть
Тот, кто затеплил в нашу честь
Ночное множество созвездий!
А если всё само собой
Устроилось, тогда, друг мой,
Еще чудесней!
Мне ближе восприятие эксцесса. Мне кажется, что восприятие обыденности как чуда, — здесь велик момент самоубеждения. Чудо тем и чудо, что оно выбивается из обыденности и отличается от законов природы. Я уверен, что чудо оказывает сильнейшее нравственное и эстетическое действие. И вообще эстетика ближе к чуду, чем этика.
Проходим мимо лиц, штрихов созвездий…
Раздав минуты, как буклеты у метро,
Мы незаметно как-то повсеместно
Живем по принципу простому домино.На плечи оправдания, как накидка.
И как-то незаметно для себя
Мы совершаем первую ошибку
И тихо прячем ее где-то в закромахВлюбляемся, привыкнем и забудем.
И запечатаем в разделе «в никуда»…
Что толку объяснять обычным людям
Как уязвима и чувствительна душа?Случайно нацарапаем, навеки
Незаживляемые раны на груди.
Надежней сохраняя чеки,
Чем совесть, что по жизни нам нести.Истратив попусту бездумно и бездарно
Часы, недели, месяцы, года,
Все реже замечаем фрагментарно,
Какой тропою мы зашли сюда.И как прекрасен этот карминный закат..
О нем услышав только уха краем,
В безмолвной тяжести забвения лампад,
Мы как-то незаметно умираем.
Да, это очень тяжело принять. Вы действительно, все мною поставлены в позу рака и это не созвездие
Жизнь моя — черновик,
На котором все буквы — созвездия…
Даже созвездия не являются свободными союзами звезд.
Созвездий нет, есть сумасшедший снег
Из расплясавшихся звездинок, из огня,
Селена разломилась вдруг, звеня,
Но Жизнь еще жива – до утра дня.
На миру, на юру
Неприютно мне и одиноко.
Мне б забиться в нору,
Затаиться далеко-далеко.
Чтоб никто, никогда,
Ни за что, никуда, ниоткуда.
Лишь корма и вода.
И созвездий полночное чудо.
Только плеск за бортом —
Равнозвучное напоминанье
Все о том да о том,
Что забрезжило в юности ранней,
А потом за бортом
Потерялось в ненастном тумане.
Скромное имя г. Сумарокова не блестит в наших литературных адрес-календарях; оно почти незаметно между лучезарными созвездиями и светилами, окружающими его. Но это просто несправедливость судьбы, ибо если о достоинстве вещей должно судить не безотносительно, а по сравнению, то имя г. Сумарокова должно принадлежать к числу самых громких, самых блестящих имён в нашей литературе, особенно в настоящее время. Но, видно, он не участвует ни в какой литературной компании, издающей журнал, и, особенно, не умеет писать предисловий к своим сочинениям и не имеет духу писать на них рецензий и печатать их, разумеется под вымышленными именами, в журналах, что также в числе самых верных средств к прославлению. Но, оставя все шутки, скажем, что г. Сумароков, не отличаясь особенною силою таланта и даже совершенно не будучи поэтом в истинном смысле этого слова, заслуживает внимание как приятный рассказчик былей и небылиц, почерпаемых им из мира русской, преимущественно провинциальной, жизни и отличающихся занимательностию и хорошим языком.
Его повести <…> с удовольствием читались и читаются нашею публикою. Они не отличаются ни глубиною мысли, ни энергиею чувства, ни поэтическою истиною, ни даже большою современностию; но в них есть что-то не совсем истертое и обыкновенное, а у нас и это хорошо. Они не заставят вас задрожать от восторга, они не выжмут из глаз ваших горячей слезы, но вы с тихим удовольствием прочтете их в длинный зимний вечер, но вы не бросите ни одной из них, не дочитавши, хотя и заранее догадываетесь о развязке. Герои повестей г. Сумарокова люди не слишком мудреные, не слишком глубокие или страстные; это люди, каких много, но вы полюбите их от души, примете участие в их судьбе и, сколько-нибудь познакомившись с ними, непременно захотите узнать, чем кончились их похождения.
Я сам не знаю, по каким законам
Родится вдруг из слов невнятных стих,
Но все, что спел я, прежде было стоном,
Рожденным в душах и сердцах людских. Во все столетья мы, певцы, старались,
Чтоб наши слезы, что в печальный час
Родятся в сердце и текут из глаз,
Посредством слова в жемчуг превращались. Я плел венки созвездий и соцветий,
Ибо поэтам даровал Аллах
Всю красоту, что есть на белом свете:
И на земле у нас и в небесах. Я не искал ни славы, ни почета,
Но если наступал для песен срок,
Я пел, и пусть в том углядев порок,
Меня корит и осуждает кто-то,
Что делать: я иначе жить не мог.