Цитаты о озере

Я думаю, что мы должны читать лишь те книги, что кусают и жалят нас. Если прочитанная нами книга не потрясает нас, как удар по черепу, зачем вообще читать ее? Скажешь, что это может сделать нас счастливыми? Бог мой, да мы были бы столько же счастливы, если бы вообще не имели книг; книги, которые делают нас счастливыми, могли бы мы с легкостью написать и сами. На самом же деле нужны нам книги, которые поражают, как самое страшное из несчастий, как смерть кого-то, кого мы любим больше себя, как сознание, что мы изгнаны в леса, подальше от людей, как самоубийство. Книга должна быть топором, способным разрубить замерзшее озеро внутри нас. Я в это верю.

Заснул осёл на льду глубокого озера, а теплота его растопила лёд, и осёл на горе своё проснулся под водой и тотчас утонул.

…Приехал общий командующий войсками Востока англичанин Мильн, жестокий и строгий человек, от которого ужасались все офицеры британской армии.
Не забуду этот день никогда. На берегу озера Нерсисян, в простой комнате здания Газарапата, герой принимал генерала Мильна. После обычной вежливой беседы Андраник через переводчика передал: «Хочу угостить Генерала, хочу поздравить его по случаю окончания войны, хочу поднять бокал за победу! Но у меня есть только вода… пусть выпьет генерал… и если он почувствует горький вкус, это от их слез…», сказал он и открыв окно, показал лежащих под июльским жарким солнцем, на берегу озера, у деревьев, тысяча бездомных армянок и их детей- одетых в лохмотья и страдающих от бедности. Голодающие люди-скелеты, больные и даже трупы… «Это, Генерал, ваши союзники!»

Журналистам нравилось, что в отличие от Билла Гейтса, живущего в нашпигованном электроникой дворце на берегу озера, я спотыкался об игрушки своих дочерей в нашем новом жилище – доме на две семьи в заурядной Санта Кларе, где нам принадлежало три комнаты с плохим водопроводом. И что я ездил на заурядном «Понтиаке.»

Летом чаще ходите босиком, чтобы не прерывалась связь с землей. Пусть дети бегают раздетыми и босыми, пусть возятся и играют на земле: это защитит их от болезней, которые подстерегают зимой. Еда ребят должна быть жидкой. Нельзя позволять им есть всухомятку. Кроме купания в реке, в озере, в пруду, обязательно надо мыть ноги на ночь «природной» водой

Смотри, как разрушается от безделья ленивое тело. Как портится в озере без движения вода.

Лучше постарайтесь не заснуть, иначе вас могут найти мертвым у озера.

В ночи, объятой сном,
рыбачат привиденья
на озере лесном.
Из повести старинной,
безлунной и пустынной,
они толпой видений
пришли и ловят тени.
Но силятся в сети
сердца свои найти.
И, прошлое тревожа,
ищу я сердце тоже,
но нет его нигде.
Уплыло, потонуло
в беспамятной воде.

К лечебным средствам Анапы, кроме прекрасного климата, относятся морские купания, грязи из местного солёного озера и грязевых вулканов (сальз), песчаный берег, восхождение на горы (терренкур), лечебный виноград, козье молоко, кефир. Морской берег можно считать для купания превосходным.

Я на минуту засыпаю рядом с ним, потом просыпаюсь, но глаз не открываю. Дышу ровно и чувствую, как два сухих пальца скользят по ноге. Лежу совсем неподвижно, не открываю глаз, Дэнни трогает меня – без малейшего жара, – а потом нежно взбирается сверху, и я лежу совсем неподвижно, но вскоре приходится открыть глаза, потому что я слишком тяжело дышу. В ту же секунду Дэнни слабеет, скатывается. Когда я просыпаюсь среди ночи, его нет. Его зажигалка – золотой пистолетик – лежит на тумбочке возле бутылки и большого бокала, и я вспоминаю: когда Дэнни мне ее показал, я решила, он и вправду выстрелит, но он не выстрелил, и я почувствовала, как жизнь обернулась разочарованием, и глядя ему в глаза – этот взгляд, что меняется необъяснимо, эти озера, неспособные помнить, – я ныряла в них все глубже, пока не утешилась.

Дом у нас просто огромный. Бассейн величиной с озеро, а парадная лестница — с горнолыжный склон. Там запросто можно заблудиться. Но моя жена сказала: «Хочу!», — и я купил этого монстра.

Когда я ошибкой перо окуну,
Минуя чернильницу, рядом, в луну,-
В ползучее озеро черных ночей,
В заросший мечтой соловьиный ручей,-
Иные созвучья стремятся с пера,
На них изумленный налет серебра,
Они словно птицы, мне страшно их брать,
Но строки, теснясь, заполняют тетрадь.
Встречаю тебя, одичалая ночь,
И участь у нас, и начало точь-в-точь —
Мы обе темны для неверящих глаз,
Одна и бессмертна отчизна у нас.
Я помню, как день тебя превозмогал,
Ты помнишь, как я откололась от скал,
Ты вечно сбиваешься с млечных дорог,
Ты любишь скрываться в расселинах строк.
Исчадье мечты, черновик соловья,
Читатель единственный, муза моя,
Тебя провожу, не поблагодарив,
Но с пеной восторга, бегущей от рифм.

Отец Константин выносил весь ход революции легко, потому что такой был жизнерадостный человек. Семья работала ? шили башмаки и сапоги рыбакам, он сам перевозил через озеро. Но, бывало, пьют морковный чай с чёрным хлебом, присыпая густо солью вместо сахара. А о. Константин вдруг скажет: «Вот хорошо бы… чего-то хочется? да, вот что: хорошо бы сейчас миндального молочка!»

? Господи, сколько же здесь исхожено с Лидой! Все тропки, все склоны, даже и довольно крутые… В это время уже примулы из-под снега… Ты не поверишь, как здесь бывает: вчера ещё ничего нет, а сегодня, за одну ночь, вся тропинка усыпана примулами! И после этого ? как по команде ? почки набухают, за неделю горы меняют цвет. Это как волшебство… Жаль, ни черта? сейчас не видно. И не скажешь, что весна.
И правда: внизу у озера цвели кусты и деревья, здесь же зима ещё цепко держалась за склоны, и голые леса издали казались серебристыми волнами на горах. Внизу, где должна была распахнуться голубая даль Женевского озера, лежала грязноватая перина плотного тумана.
? Здесь в горах можно встретить целые поля нарциссов, ? продолжал Лёня со счастливым лицом.

О, бездна отчаяния – вовсе не бездна, но

непрописанность.

Озеро льда – вовсе не озеро – так,

пустота

абсолюта.

И она не пугает меня.

Ибо это вот я,

да я

больше.

И всё очень просто

в этой мертвой,

в этой живой воде.

И ничего не живет в ней,

ибо ничто ещё здесь

не названо.

Я – Никто

и у меня корабль

сердец,

паруса голов.

И Слово.

Навеки Слово Моё:

покой.

И ничего не сшито.

— Франц Вертфоллен, "Герхард. Юность"

Эстонскими по языку были земли к востоку от Чудского озера

У нескольких индейских племён, обитающих в окрестностях озера Эри, мы купили землю на условиях, очень выгодных для Соединённых Штатов и, как мы предполагаем, не менее выгодных для самих этих племён.

Мы начинаем войну по произволу своему, а оканчиваем по обстоятельствам. Должно сперва изведать силы свои, а по ним уже учреждать предприятия. В сем трудном исследовании нельзя полагаться ни на деньги, ни на естественное положение Государства, ни на союзников своих. Сии выгоды могут при случае умножить силы, но никогда не доставят оных. Сокровища вселенной не заменят мужественного и хорошего войска; естественная оборона недостаточна; доброжелательство союзников непостоянно, горы, озера, неприступные места, все сие бесполезно без отважных и мужественных защитников.

Чехов писал в одном из моих любимых рассказов, в «Красавицах», что красота оставляет приятное, но тяжёлое чувство. С чем связана вот эта тяжесть, эта грусть? С её принципиальной недостижимостью. Ею никогда нельзя обладать. Красота всегда не отсюда. Это примерно то чувство, с каким смотришь на лесной закат над каким-нибудь озером: ты понимаешь, что ты никогда к этому не приблизишься. Мало того, что ты никогда так не сможешь, но это не может принадлежать. Это всегда привет из другого мира.

Территория Советского Союза и так достаточно велика — более 20 миллионов квадратных километров при населении всего 200 миллионов. Население Японии — 100 миллионов человек, однако у вас в распоряжении площадь всего 370 тысяч квадратных километров. Примерно сто с небольшим лет назад они отрезали всю область к востоку от озера Байкал с Боли <Хабаровск>, Хайшэньвэем <Владивосток> и полуостровом Камчатка. Этот счёт не так легко оплатить. За это мы с ними ещё не рассчитались. Поэтому с нашей точки зрения, ваши Курильские острова не проблема; они должны быть возвращены вам.
Из беседы Мао Цзэдуна с представителями Соцпартии Японии 10 июля 1964 г.

Когда у меня возникает по-настоящему серьезная проблема, я сажусь в свое каноэ и выплываю на середину озера. Писатель Курт Воннегут говорил: «У кромки воды разглаживаются морщины в мозгу».

Слово вспыхнуло посреди затянутых забвением омутов прошлого, точно пробив мозг насквозь. Так на темном озере вспыхивает вдруг под случайным солнечным лучом всплывший из глубины ледяной осколок. Может, так и не бывает, но слово было острое, колючее, как ледяной осколок, и всплыло оно из самых дальних глубин памяти, из давнего-давнего прошлого.

Есть дни без любви,
Бесконечные дни,
И хоть по часам истекают они,
Но время, как в озере сонном вода, застывает.

Посмотрите, в каком мире мы живём. Точнее, во что мы этот мир превращаем. Вырубаем леса, осушаем реки и озера, выкачиваем нефть, строим заводы и фабрики, атомные станции… «Человек — венец творения господа»?! Да любая плешивая крыса на наших помойках более совершенна, чем мы. У неё хотя бы нет тяги к саморазрушению, она живёт в гармонии с окружающим миром, в каких бы условиях не оказалась. А мы? Язва на теле планеты. Паразиты, от которых давно пора избавиться.

Пусть утопится в озере. Пусть утопится сразу в двух озёрах, если не поместится.

Пот, соль, кровь.

Снова и снова.

Ещё и ещё.

Столько ходить по морю, сколько по морю идти.

И когда кончаются корабли,

ты строишь их снова.

Стискивать мякоть полую

тела её.

Дева в венце ручьёвом,

одежде – озере,

дева-распятие, дева-боль,

как ты стоишь и смотришь на все мои «до»

и «после»,

на всё, что ещё не связал.

Дай! Мне! Проход! К сердцевине!

И закрепи.

Закрепляй, Герхард, сам.

Вот – власть,

и она – действие,

она – страсть,

она – решимость.

— Франц Вертфоллен, "Герхард. Юность"

Ещё и румянец цветёт на взгорках меж стариц и проток, перехваченных зеленеющим поясом обережья, сплошь заросшие озерины, убаюканные толщей плотно сплетающейся водяной травы, не оголились до мёртво синеющего дна, ещё и берёзки, и осины не оголились до боязливой наготы, не пригнули стыдливо колен, не упрятали в снегах свой в вечность уходящий юношеский возраст, ещё и любовно, оплёснутые их живительной водой, багряно горят голубичником холмики, сплошь похожие на молодые женские груди, в середине ярко горящие сосцами, налитые рубиновым соком рябин, ещё топорщится по всем болотинам яростный багульник, меж ним там и сям осклизло стекает на белый мох запоздалая морошка и только-только с одного боку закраснелая брусника и клюква, но лету конец. Конец, конец ? напоминают низко проплывающие, пока ещё разрозненные облака; конец, конец ? извещают птицы, ворохами взмывающие с кормных озер, и кто-то, увидев лебедей и гусей, крикнул об этом; конец, конец ? нашептывает застрявший в углах и заостровках большого озера туман, так и не успевший пасть до полудни, лишь легкой кисеей или зябким бусом приникший к берегам.

Здоровая любовь к себе — большая религиозная ценность. Человек, который не любит себя, никогда не будет в состоянии любить кого-либо другого. Первая волна любви должна вырасти в вашем сердце. Если она не выросла для вас самих, она не вырастет ни для кого другого, потому что все другие намного дальше от вас. Это подобно камню, брошенному в тихое озеро: вокруг камня возникает первая рябь, и затем она продолжает распространяться к дальним берегам. Первая рябь любви должна возникнуть непосредственно вокруг вас. Человек должен любить своё тело, любить свою душу, любить себя полностью. И это естественно; иначе вы бы вообще не выжили. И это прекрасно, потому что это украшает вас. Человек, который любит себя, становится изящным, элегантным. Человек, который любит себя, неизбежно станет более молчаливым, более медитативным, более молитвенным, чем человек, который себя не любит.

Летом чаще ходите босиком, чтобы не прерывалась связь с землей. Пусть дети бегают раздетыми и босыми, пусть возятся и играют на земле: это защитит их от болезней, которые подстерегают зимой. Еда ребят должна быть жидкой. Нельзя позволять им есть всухомятку. Кроме купания в реке, в озере, в пруду, обязательно надо мыть ноги на ночь «природной» водой

Например, разве не интересно всерьёз разобраться, какую именно рыбу ловил апостол Пётр, какой рыбой окормлял народ Христос? Что такое тиляпия, мушт, амус? Почему на удочку с каменистого берега озера Кинерет ничего, кроме карпа, не ловится?

Время словно исчещало. Оно перестала быть потоком,вытекающим из мрака и вливающимся в снег. Оно превратилось в озеро,в котором беззвучно отражалась жизнь

И голубое озеро, и савойские горы, и высокое бирюзовое небо с ослепительно-жгучим солнцем, и тополи, и платаны, всё, всё, казалось, потеряло в глазах Неволина красоту и прелесть.
Неволин ушёл со станции, избегая встретить начальника станции и сторожей. И, опустив голову, ещё медленнее пошёл домой.

Вы знаете, что сейчас входит в моду? Взять какой-нибудь старый автомобиль и кататься по стране. США очень красивы, там и каньоны, и прерии, горы, озера. Это приятно, выехать с утра пораньше к очередному водопаду, накупаться, катить по дороге со спутанными, ужасно непричесанными волосами, чтоб остановиться в захудаленьком дайнере на blueberry pie. Это невероятно американский опыт, которого у вас еще нет.

О, бездна отчаяния – вовсе не бездна, но

непрописанность.

Озеро льда – вовсе не озеро – так,

пустота

абсолюта.

И она не пугает меня.

Ибо это вот я,

да я

больше.

И всё очень просто

в этой мертвой,

в этой живой воде.

И ничего не живет в ней,

ибо ничто ещё здесь

не названо.

Я – Никто

и у меня корабль

сердец,

паруса голов.

И Слово.

Навеки Слово Моё:

покой.

И ничего не сшито.

— Франц Вертфоллен, "Герхард. Юность"

Как высоки горы Армении, так высок облик Ованеса Туманяна. Как глубоки озера Армении, так же глубоки мысли Ованеса Туманяна.

Вскоре лес закончился, и мимо нас потянулись широкие, наполненные туманами и влагой равнины, за которыми в солнечном мареве тянулась и вздымалась легкая и глубокая пустота, разворачиваясь прямо из-под наших ног в восточном и южном направлениях, тянулась и впитывала в себя остатки воды и зеленую, полную светом траву, втягивала почвы и озера, небеса и газовые месторождения, которые светились этим утром под землей, золотыми жилами проступая на коже отчизны. И где-то на юге, за розовыми облаками восхода, по ту сторону утренней пустоты, четко проступали в воздухе легкие и обманчивые врата небесного Ворошиловграда.

Сидела и со всеми чай пила.
Но только показалось мне сначала,
что чашку не как все она держала.
А улыбнулась — боль меня прожгла. Когда все встали и, хваля обед,
не торопясь, кто с кем, непринужденно
шли в комнаты, болтая оживленно,
я видел, как она гостям вослед шла собранно, как в хрупкой тишине
выходят петь, когда народ заждался,
и на глазах, на светлых отражался
свет, как гладком озере, — извне. Она шла медленно, как по слогам,
как будто опасаясь оступиться,
и так, как будто за преградой, там,
она вздохнет и полетит, как птица.

Представьте себе, идёт эта акция на главной культурной площади страны — перед Большим театром. Рвут книги, причем надрезанные, чтобы легче было рвать. Бросают в огромный унитаз и посыпают хлоркой — для дезинфекции. При этом звучит музыка из «Лебединого озера». И одного моего знакомого из Министерства культуры — он обычно проходил через этот сквер — останавливает милиционер: «Обойдите, пожалуйста. Здесь идет акция.»

Мы мечтали о своей земле, но земля, которую мы получили, не была мечтой. Это был маленький клочок, одна тысячная часть Ближнего Востока. Эта земля не очень хорошо к нам отнеслась. Там были болота, москиты, пустыня на юге, камни. Выбирать нужно было между комарами и камнями. На ней было два озера — одно мертвое, второе вымирало. Была знаменитая река — но и в ней воды не было. То есть воды не было вообще. Никаких природных ресурсов тоже не было — ни золота, ни нефти.

Зеленый ветер веял ночью,
Когда бродил в тени аллей.
В зеркальном озере неточно
Дома смывала пена дней.
Дрожали звезды темной глади,
Дорожный шум исчез вдали,
И очень редко пробегали
Машин неяркие огни.

Внезапно наступает яркий день, солнце тут восходит стремительно, подобно быстрой комете. Взгляду открывается изумительной красоты картина — вчера я сумел лишь мельком рассмотреть её: поверхность огромного спокойного озера сплошь покрывают огромные блестящие зелёные листья почти идеально круглой формы. Над ними раскачиваются роскошные цветы, размером со средний винный бочонок. Одни сверкают ослепительным белым цветом, другие пурпурным; некоторые пламенеют на солнце как расплавленное золото; а у самых великолепных — белая грациозно загнутая вверх кайма лепестков ближе к сердцевине сменяется нежно-розовыми и малиновыми оттенками. Ещё не распустившиеся шаровидные бутоны, покрытые жёсткой щетиной, напоминают огромные каштаны.
Это — одно из чудес экваториальных широт, сказочная Виктория-регия.
На её неподвижных листьях копошится великое множество водяных животных и насекомых — наше появление не нарушает размеренного течения их жизни.

Небольшая протока шириною около тридцати метров отделяет нас от озера с гигантскими кувшинками. Хорошо бы рассмотреть их поближе.
Первой в лодку прыгает дрожащая от возбуждения собака. <…>
Вблизи листья и цветы Виктории кажутся ещё более огромными, а их красота, странная и дикая, — ещё притягательнее. Распустившиеся гигантские цветы источают сладкий, устойчивый, резковатый запах. Рука тянется к перламутровым лепесткам — они очень горячие.
Прекрасный случай убедиться в том, что оплодотворение у некоторых растений сопровождается большим выделением тепла!
Погружаю в воду термометр — температура в озере двадцать два градуса Цельсия. На воздухе ртуть поднимается до тридцати двух. Затем ввожу термометр в самое сердце цветка и жду около четверти часа. Невероятно: столбик поднялся до сорока шести градусов!
Конечно, сам по себе этот факт — не новость и вряд ли его можно считать открытием. Но подобного я всё-таки не ожидал, поэтому незамедлительно заношу результаты опыта в дневник и перехожу к детальному изучению листьев.

6. Теперь я хочу описать в беглом очерке, как я несколько раз делал раньше в соответствующих местах, пороки знати, а затем — простого народа.
7. Некоторые, блистая знатными, как они думают, именами, страшно гордятся тем, что зовутся Ребуррами, Флабуниями, Пагониями, Герсонами, Далиями, Таррациниями, Перразиями и другими столь приятно звучащими славными именами.
8. Некоторые величаются шелковыми одеждами и гордо выступают в сопровождении огромной и шумной толпы рабов, как будто их провожают на смерть или — чтобы выразиться, избежав дурного знамения — они замыкают строй выступающей перед ними армии.
9. Когда такие люди входят в сопровождении 50 служителей под своды терм, то грозно выкрикивают: «Где наши». Если же они узнают, что появилась какая-нибудь блудница, или девка из маленького городка, или хотя бы давно промышляющая своим телом женщина, они сбегаются наперегонки, пристают ко вновь прибывшей, говорят в качестве похвалы разные сальности, превознося ее, как парфяне свою Семирамиду, египтяне — Клеопатру, карийцы — Артемизию или пальмирцы — Зенобию. И это позволяют себе люди, при предках которых сенатор получил замечание от цензора за то, что позволил себе поцеловать жену в присутствии собственной их дочери, что тогда считалось неприличным.
10. Некоторые из них, когда кто-нибудь хочет их приветствовать объятием, наклоняют голову вниз, словно собирающиеся бодаться быки, и предоставляют льстецам для поцелуя свои колени или руки, полагая, что и это должно их сделать счастливыми, а что касается чужого человека, которому они, быть может, даже в чем-то обязаны, то, по их мнению, выполнен весь долг вежливости, если они предложат ему вопрос, какие термы он посещает, какой водой пользуется, в чьем доме остановился.
11. Будучи столь важными и являясь, как они о себе воображают, почитателями доблестей, эти люди, если только узнают, что получено известие о предстоящем прибытии в Рим коней или возниц, с такой поспешностью бросаются, смотрят, расспрашивают, как их предки дивились некогда братьями Тиндаридами, когда они известием о победе в давние времена наполнили всех радостью.
12. Дома их посещают праздные болтуны, которые рукоплещут со всяческой лестью каждому слову человека высшего положения, играя шутовскую роль паразита древней комедии. Как те льстят хвастливым солдатам, приписывая им осады городов, битвы, тысячи убитых врагов, уподобляя их героям, так и эти до небес превозносят знатных людей, восхищаясь высоко воздымающимися рядами колонн с капителями наверху и любуясь стенами, ослепляющими взор блеском мрамора.
13. Иной раз на пирах требуют весы, чтобы взвесить рыб, птиц и сонь, затем идут до тошноты повторяющиеся восхваления их величины, как будто никогда не виданной; а тут еще стоит при этом чуть не тридцать нотариев, с записными книжками, недостает только школьных преподавателей, чтобы произнести об этом речь.
14. Некоторые боятся науки, как яда, читают с большим вниманием только Ювенала и Мария Максима и в своей глубокой праздности не берут в руки никакой другой книги; почему это так, решать не моему слабому рассудку.
15. А между тем, людям такого высокого положения и столь знатного происхождения следовало бы читать много различных сочинений. Ведь они наслышаны, что Сократ, когда он уже был приговорен к смерти и заключен в темницу, услышав, как один музыкант распевал под аккомпанемент лиры стихи Стесихора, попросил того учить его, пока есть еще время; на вопрос певца, какая ему от этого польза, когда ему предстоит умереть послезавтра, Сократ ответил: «Чтобы уйти из жизни, зная еще чуть-чуть больше».
16. Немногие среди них проявляют должную строгость во взысканиях за проступки. Так, если раб несколько опоздает, принося горячую воду, отдается приказ наказать его тридцатью ударами плети; если же он намеренно убьет человека, и присутствующие настаивают, чтобы виновный был наказан, то господин восклицает: «Чего же и ожидать от подобного негодяя и мошенника? Если в другой раз он посмеет сделать что-нибудь подобное, то уж я его накажу».
17. Верхом хорошего тона считается у них, чтобы чужой человек, если его приглашают к обеду, лучше убил бы брата у кого-то, чем отказался от приглашения; сенатору легче потерять половину состояния, чем перенести отсутствие на обеде того, кого он решил пригласить после основательного и неоднократного рассмотрения этого вопроса.
18. Некоторые из них готовы сравнивать свои путешествия с походами Александра Великого или Цезаря, если им пришлось проехаться подальше для осмотра своего имения или для участия в большой охоте; если же они съездят из Арвернского озера на расписных лодках в Путеолы, в особенности, если это происходило во время тумана, то готовы уподобить себя Дуиллию. Если при этом на бахроме шелковых завес окажутся мухи, не захваченные золочеными опахалами, или через щель завес проникнет луч солнца, они изливаются в жалобах на то, что не родились они в стране киммерийцев.
19. Если кто-то выходит из бани Сильвана или целебных вод Маммеи, то немедленно вытирается тончайшими льняными простынями и принимается тщательно осматривать вынутые из-под пресса блистающие белизной одежды, — а приносят их столько, что можно было бы одеть одиннадцать человек. Наконец, отобрав несколько одежд и нарядившись, он берет кольца, которые отдавал рабу, чтобы не попортить их сыростью, разукрашивает ими пальцы и уходит.
20. Вернись же кто из них недавно со службы при особе императора или из похода, в его присутствии (никто не смеет открыть рот), он является как бы председателем. Все молча слушают, что он говорит … он один, как глава дома, рассказывает неподходящее, но приятное ему, и по большей части умалчивает о том, что действительно интересно.
21. Некоторые из них, хоть это и нечасто случается, не желают, чтобы их звали aleatores (игроки в кости) и предпочитают называться tesserarii (метатели костей), хотя разница между этими названиями такая же, как между словами «воры» и «разбойники.»

Есть люди, которые пишут такое прозрачное, как горное озеро с узкими берегами. Они сочиняют его и тут же прячут, чтобы никто, не дай бог, не топтал ногами, оно настолько тонкое, незаметное, как платье у короля, только настоящее, залетное, неземное, залетнее, чем-то насквозь заоблачным нас поящее.
Есть женщины, которые вьплядят столь прекрасными, что даже стыдно дышать с ними тем же воздухом, они на тебя посмотрят — ну только раз, на миг — и можно счастливым сдохнуть, и каждый вот сдыхал, они такие легкие, незнакомые, одновременно слабенькие и сильные — вот, кажется, только что ведь поил молоком ее, кормил с ладошки дольками апельсинными, она смеялась, думала что-то важное, спросила что-то типа: «Посуду вымыл ведь?», потом взглянула нежно глазами ~ влажными — и ты от счастья слова не можешь вымолвить.
Есть время — оно для каждого очень разное, когда становишься частью чего-то общего, допустим где-то на громком звенящем празднике, а может, в ночь пробираясь по лесу ощупью, твои движенья становятся слишком гшавньгми, и руки неловко застыли, мелодий полные, и значит, здесь твоя нота одна, но главная, сыграй ее, ну, пожалуйста, так, чтоб поняли.
Есть тот, у которого с нами одни лишь хлопоты, одни заботы, бессонницы и лишения, ему и так тяжело, он сжимает лоб, а ты и я глядим и ждем какого-то утешения, и ждем дороги правильной и единственной, так, чтоб пойти и выйти куда захочется. Стоит — замучен, тощ совсем, неказист — спиной, наверно, стонет — когда же все это кончится. А что поделать — сам ведь все это выдумал, копайся теперь в их обидах, изменах, ревности, он оглянулся и извинился — выйду, мол, вернусь и отвечу каждому по потребностям.
Сидит на крыльце и смотрит с испугом на руки — зачем все это, оно ж никому не нравится, а небо уже над ним разожгло фонарики и дышит холодом — ох, артрит разыграется.
А в доме пахнет лекарством, горелой кашею, болит висок и сердце стучит все глуше и… И он опускает голову, нервно кашляет и хрипловатым голосом: «Я вас слушаю…»

Человек – это сложное существо, заставляющее пустыни цвести, а озера умирать.

Все хорошее в моей голове возникает в деревне. У меня есть квартира в Берлине, но порой Берлин меня изнуряет. Так что я часто живу в своей деревне, севернее, между Шверином и Висмаром. Многие мои друзья, которые здесь с нами в туре, тоже живут там. Моего отца уже давно нет. Но моя мать живет там. Моя дочь Нелле со своим сыном, малышом Фритцем, часто там бывает. Все мы — большая семья. Я рыбачу. Охочусь. Смотрю, не отрываясь, на озеро. Ночами я сплю в лесу и прислушиваюсь. Я слушаю природу. То, что ты слышишь в лесу, – восхитительно. Это — звуки неописуемой красоты. Я ненавижу шум. Я ненавижу болтовню. Я выставляю себя напоказ, и это напоминает чистый мазохизм. После этого мне нужно себя защитить. Шум сводит с ума. Из-за него умирают.

Песня подобна нежной мгле, что, поднимаясь с озера, разливается по безмолвному долу.

Самый опасный убийца человека не алкоголь, не болезнь, а отчаяние. Зависимость от греховных дел и напитков можно вылечить силой воли, от недуга можно избавиться лекарствами, но отчаяние и душевную боль ничем не умертвить. Подобно червям в яблоке, страдания, боль и страх пожирают все чувства и душу, оставляя внутри тела зловещую пустоту. И как обглоданное яблоко падает на землю, так и человек, истерзанный отчаянием, падает на дно озера или в круг жёсткой петли. Исцелить от душевной боли может только чувство любви. Если любви нет, то и жизни приходит конец.

В долинах и котловинах средь Пиринских гор есть ледниковые озера с удивительной водой. Но чудодейственные свойства вода приобретает только после того, как в ней ополаскивали икону.

С любимым человеком всё становится другим: — озеро морем, свеча солнцем, грусть радостью, недостаток достатком.

Я был одним из первых, кто узнал о Чернобыле — за пределами России, конечно. Мы тогда записывали альбом в Швейцарии. Был приятный апрельский вечер, и все вывалили на лужайку перед студией. Перед нами были Альпы и озеро, и тут наш звукорежиссер, который остался в студии и слушал радио, закричал: «В России творится какой-то пи#$%ец!»

Оцените статью
Добавить комментарий