Все эмоции — это всего лишь инструменты. Злость, ярость, гнев — это могут быть очень эффективные инструменты, которые дают тебе заряд действовать. Это та тяжелая артиллерия, которая позволяет вам пробиваться через вонючую оболочку гордыни человеческих существ.
Но, как тяжёлую артиллерию, ты не можешь ее использовать на все случаи жизни. Если этой скорлупы сейчас нет, человечек не отгораживается от реальности — тебе не нужна с ним ярость. Потому что ты не можешь тяжёлыми боеголовками построить Парфенон.
Знаете, у нас принято так, что «ну на тебя там вылили ушат дерьма, а ты промолчишь, ты выше этого». Вот этой гордыни во мне нет, я отвечу.
Без любви в сердце любое достоинство человека превращается в его недостаток. Например: гордость становится гордыней, честь — высокомерием, воспитанность — лицемерием, а смелость и отвага без любви к людям просто опасны для общества. Так и в профессиях. Журналист, не любящий людей, это папарацци. Несочувствующий поэт — попса, актер — пародист, имитатор… А самовыражение без любви — банальное хвастовство.
Если разобраться, старость – это сборище всего, что ты делал неправильно. Люди полагают – можно жить блядью, зажатой на всё, и лишь потому, что ты не со зла зажимался, лишь потому что ты не со зла игнорировал все поступающие сигналы о собственной неполноценности, не со зла не менялся – из ужаса, гордыни и слабости собственной – ну не со зла ж – у тебя всё в конце будет хорошо.
Не будет.
Физика, слава богам, не обладает тупой человеческой жалостью. Ей не важно, зачем ты торчишь в горящем бензине: если ты упорно торчишь в горящем бензине, со зла или не со зла, ты станешь уродом с отваливающимися кусками мяса и сдохнешь. И смерть твоя будет мучительна.
Любовью сломлена гордыня, /Любовью зажжена свеча…
Гордыня убивает в человеке дух познания ( дух исследования ).
Удивительное дело, но почти все те, кого я знал как искателей «духовности», были всегда узкими, нетерпимыми и скучными, безрадостными людьми, при этом всех всегда обвинявшими в «недуховности». И всегда в центре их были они сами, не Христос, не Евангелие и не Бог. В их присутствии не расцветаешь, а, наоборот, как-то духовно «ежишься». Гордыня и эгоцентризм, самодовольство и узость — но зачем тогда эта пресловутая «духовность?»
Можно обуздать свою гордыню, контролировать свой гнев, если следовать разуму, а не искать оправдание.
Ловлю благую весть и зрю дорогу в рай,
Мне слышен рокот гор, и слабый крик в пустыне,
И мощный глас веков: судьбе не уступай,
Пусть гнев небес крещеным будет страшен, ныне
В стране Париса оставайся, поступай
Как знаешь, но живи без кривды и гордыни,
Предательство, и страх, и зверство отвергай,
Ходи прилежно в храм и людям помогай.
Нет у любви ни пола, ни ориентации, нет градаций – братская, сестринская, материнская.
Любовь она любовь и есть.
Она просто – любовь.
Если – любовь. А не глупость и гордыня человеческие.
Когда любовь – любовь, нет в ней ни градаций, ни пола, ничего нет, кроме любви чистой.
Любовь вглядывается чутко. Любовь не вешается на тебя всей своей слизью, но водой морской невесомо поддерживает, обнимая.
Любовь ластится бархатно, как вода Дуная. Как вода австрийских горных озер. Любовь не орет о себе, но шепчет. Любовь не знает страха и выжигает гордыню, ибо антоним смерти любовь, антоним всего, что хило и разлагается от чрезмерной жалости к себе.
Гордыня всегда возмещает свои убытки и ничего не теряет, даже когда отказывается от тщеславия.
"Какими бы орками люди ни были, самые действенные из них стремятся всё же не к разложению на болоте,
а к счастью. К той картине мира, которая имеет хотя бы потенциальную возможность не на гордыню тебе дрочить, а вести тебя к счастью".
Унижать других гораздо худший вид гордыни, чем превозносить себя не по заслугам.
Выгорание — это когда человечек хватается за что-то и бросает, и хватается… Это всегда выгорание, помешанное на лени и гордыни, когда вам лень взаимодействовать с миром и страшно, что мир ткнёт вас мордой в вашу недостаточность, потому что "вы же лучше чем это".
Цель выше гордыни. Когда ради победы надо «полунагим и раны открывая», значит, будут и нагота, и раны. И победа.
«Бояться о себе услышать что-то неприятное — это всегда о гордыне, товарищи»
Чрезвычайно смиряет гордыню обыденного человека – самую страшную из всех – понимание: можно восхищаться тем, что тебе не по зубам, мало того – это целительно.
А вы смиряли строгую гордыню,
Пытаясь одолеть свои пути?
А вы любили так, что даже имя
Вам больно было вслух произнести?
Гордыня и жажда суетной славы и власти — вот та ядовитая змея, которая, раз проникнув в вельможные сердца, внедряется в них до тех пор, пока разобщением и рознью не сокрушит всего, что есть: ибо каждый стремится быть сначала вторым после первого, потом равным первому и наконец — главным и выше первого.
Есть два однокоренных слова: «гордость» и «гордыня». Человек может и, наверное, должен быть гордым. Гордыня же, на мой взгляд, — состояние, при котором поэт ставит себя выше Бога. Что же тут хорошего?
Эта болезнь имеет три симптома: трусость, приводящая к панике, бездействию и параличу ума. Гордыня, не позволяющая заметить трусость и проявляющаяся в эгоистическом стремлении манипулировать окружающими людьми, чтобы иметь информационную или харизматическую власть. Плоды манипуляций считаются проявлением ума, который на деле давно лежит в параличе — но соглашаться с этим больно. Ложь как следствие трусости и гордыни — малозаметная ложь больного самому себе, будто он здоров — зато нездоровы все остальные. Слабость выдается этой ложью за умение хорошо приспосабливаться к обстоятельствам, подлость — за хитроумие, предательство — за политический расчет, воровство чужих идей и сил — за приобретенный опыт, отсутствие собственного мировоззрения — за гибкость, ябедничество и клевета — за информационную помощь, презрение и высокомерие — за честь, зависть — за рефлексию, голод — за эмпатию, собственная грязь — за законы общества, поверхностность — за легкость и оптимизм, глубокое и бесплодное отчаяние — за смирение, жажда победы любой ценой — за силу воли.
Гордыня — самая «невыгодная»черта человека
Легче отказаться от радости, чем от гордыни.
Тому, кто порвал узы света и избрал стезю одиноких, кто живет затворником в камышовой хижине, радостна встреча с понимающими мужами и не доставит радости общение с людьми чужими. Он не станет попусту спорить о книгах древних мудрецов, но не сочтет пустой жизнь в обществе простых людей среди волшебных красот облачных гор. На лоне вод и посреди зеленых долин он будет внимать напевам пахарей и рыбаков, но не пустит в свое сердце алчность и гордыню, не попадет в тенеты пагубных страстей. Так, держась вдали от многословных речей и изощренных рассуждений, он проживет свой век в довольстве.
Помню упрек твой: «Погибели ищешь своей,
Только верблюду ты предан, седлу да гордыне».
Так я ответил: «Удел мой скитаться в песках.
Счастья, любви и покоя чуждаюсь отныне».
Действительность была слишком тернистой для моей гордыни.
Глупость – печальнейший, но постоянный собрат
рода Адама.А вот гордыня – краеугольный камень,
на нём и основывается ад.
Если бы человек знал, что жить предстоит вечно, он бы сам укротил свою гордыню.
Если бы нас не одолевала гордыня, мы не жаловались бы на гордыню других.
Гордыня человеческая – многоголовая гидра.
Циники утверждают, что единственной причиной, почему библейский Моисей так долго водил израильский народ по пустыне, была мужская гордыня, не позволившая ему спросить какую-нибудь женщину, в каком направлении следует идти…
Существует семь смертных грехов: гнев, зависть, похоть, чревоугодие, гордыня, алчность, уныние. Не рискуя оспаривать классическую религиозную концепцию (и задевать чувства верующих), я, тем не менее, в своем личном рейтинге на первое место среди всех грехов поставлю равнодушие. Потому что это и вправду страшная вещь. Равнодушие убивает чувства. Любые.
Когда выходишь в ринг про всё забудь, забудь свою гордыню и смирение. Там свет такой, что виден ты насквозь, там властвует другое измерение.
Истинное удовлетворение похвала доставляет лишь в том случае, если в ней во всеуслышание повторяется то, что шепчет нам на ухо гордыня.
Высокомерие — это, в сущности, та же гордыня, во всеуслышанье заявляющая о своём присутствии.
Пустыни — это бывшие горы. Когда-то они высились незыблемо и величественно. Но однажды горные породы обуяла гордыня. Они подумали: «А что если нам жить не частичкой большой горы, а отдельно, самим по себе?» И гора пошла трещинами, породы постепенно выветрились, рухнула вершина… И ветер сровнял песок.
Я говорю вам, зло не Гитлер, Сталин, Сатана.
Зло – это вы.
Я.
Мы.
Это мы – нацисты,
мы – фашисты,
мы – изверги,
мы, каждый из нас, кто болен страхом.
Кто слеп и глух к искренности богов.
Перед окончательной ликвидацией мой мальчик, мой Вакх каждому давал выбор – перешагни гордыню, прими меня в сердце и живи. Он каждому говорил – вот тебе зрение, вот ответственность, прими ответственность и живи. Как Иисус, что встретил прокаженных и сказал им «излечитесь», и лишь один вернулся и отблагодарил. Лишь один принял. Лишь один излечился. Такие мы, люди.
Никогда не думайте, что вы уже всё знаете. И как бы высоко не оценили вас, всегда имейте мужество сказать себе: я невежда. Не давайте гордыне овладевать вами. Из-за неё вы будете упорствовать там, где нужно согласиться, из-за неё вы откажетесь от полезного совета и дружеской помощи, из-за неё утратите веру объективности.
Если, сохраняя своё ограниченное человеческое эго, ты мнишь себя сверхчеловеком, ты просто жертва собственной гордыни, игрушка собственной силы и орудие собственных иллюзий.
Глаз, как, впрочем, у всех и всегда, здесь не было почти ни у кого.
Люди прячут свои глаза в анусе из ужаса, во-первых, увидеть себя – со всеми своими убожествами, во-вторых, людей – со всеми их убожествами. А запрятав глаза за сфинктер, эти двуногие лишаются последней возможности отличить уродство от красоты, зато мир их становится куда более «безопасен» и расплывчат, в таком мире они способны лишь смутно ощущать «флюиды», верить гороскопам и вести себя как последние дворняги: о! мне улыбнулись, а! кажется я ему/ей нравлюсь! Ой! тогда оно точно нравится мне, раз я нравлюсь ему!
И ведь если указать этой нездорово повернутой массе – эй! ты ведешь себя, как дворняжка, ты идешь не за тем, что красиво, и сильно, и чисто, ты скачешь хромоногой помойной псиной за первым, кто поманит тебя колбасой. Если сказать им, что они решают? Я отрою глаза, вытяну их из прямой кишки и буду смотреть в себя и в людей? Нет. Они пугаются и пищат – аааа, тогда я вообще ни за кем, ни к кому, тогда я буду один/одна – заявляют они с драматическим разворотом головы и надеждой, что найдется принц/принцесса на белом коне, которые их «спасут» из башни их гордыни и глупости. Принц/принцесса, что будут пробиваться вот к этой тле через все её зажатости, проблемности, уебищности, терпеть все истерики этой тли, чтоб однажды вот эта тля смогла сказать – ой, ты меня так любишь, ты любишь меня любой/любым, оооо, а я тоже, наверное, тебя люблю, раз уж ты единственный, кто так трахается со мной, конечно, невыносимым/невыносимой, но хорошим/хорошей внутри – где-то далеко-далеко внутри под всем моим нескончаемым дерьмищем, гордыней и тупостью.
Я просила Бога забрать мою гордыню, и Бог ответил мне: «НЕТ»
Он сказал, что гордыню не забирают – от нее отрекаются. Я просила Бога даровать мне терпение, и Бог сказал: «НЕТ»
Он сказал, что терпение появляется в результате испытаний – его не дают, а заслуживают. Я просила Бога подарить мне счастье, и Бог сказал: «НЕТ»
Он сказал, что дает благословение, а буду ли я счастлива, или нет – зависит от меня. Я просила Бога научить меня любить всех людей так, как Он любит меня.
«Наконец, — сказал Господь, — ты поняла, что нужно просить.»
Я всегда уважал в тебе твой attitude: oooh, that's the boy that I want.
Не мужчины выбирали тебя — ты их.
Потому что у тебя были глаза.
И достоинство.
Не их ущемленная гордыня лысых обезьян,
но достоинство,
ты выбирала себе людей не "ой, мамочки, кажется, я нравлюсь! Значит, он нравится мне".
Ты просто выбирала лучшего
И добивалась его.
Лев Толстой с подобными ему писателями, коим нет числа, появились и живут на земле для того, чтобы омрачить, растлить своим безбожием, безверием и анархией множество людей, следующих за ними, читающих их богохульные сочинения. Господи, истреби их с земли или обрати к вере, смири их гордыню бесовскую!
Впереди гордыни – деньги.
Гордыня – это высшая степень отрицания.
Любовь действует.
Когда ты любишь — тебе важно быть в жизни любимого человека.
Любовь никогда не может быть назойливой или мешать. Любовь не умеет мешать.
Если человека находят назойливым — это значит, что он лезет не из любви, а из гордыни. Лезет себе что-то доказать.
Любовь, когда она любовь — она отдаёт, и она чувствует тебя.
О род людской, многострадальный, Ты все благое забываешь, Гордыне предан изначальной, Грехом опутан пребываешь.
Зачем, издревле и поныне, Не устаешь ты похваляться,— Набравшись спеси и гордыни, Не хочешь Богу покоряться?
Нет у любви ни пола, ни ориентации, нет градаций – братская, сестринская, материнская.
Любовь она любовь и есть.
Она просто – любовь.
Если – любовь. А не глупость и гордыня человеческие.
Когда любовь – любовь, нет в ней ни градаций, ни пола, ничего нет, кроме любви чистой.
Без любви в сердце любое достоинство человека превращается в его недостаток. Например: гордость становится гордыней, честь — высокомерием, воспитанность — лицемерием, а смелость и отвага без любви к людям просто опасны для общества. Так и в профессиях. Журналист, не любящий людей, это папарацци. Несочувствующий поэт — попса, актёр — пародист, имитатор… А самовыражение без любви — банальное хвастовство.
Гордыня не хочет быть должницей, а самолюбие не хочет платить.
Библия и несколько других книг о самопомощи и просвещении говорят о Семи Смертных Грехах. Это: Гордыня, Гнев, Жадность, Похоть, Зависть, Лень и Чревоугодие. Эти вещи охватывают почти всё, что мы делали. И это грешно… ну и весело, раз уж мы о том.
Кто сокрушил в себе прибежище гордыни,
Богатства вечности даны тому отныне.
А если гордость и во мне нашла обитель,
Найдется ль для богатств другой хранитель?
У гордыни — всё издержки.
У разврата — вещный вкус.
Существует семь смертных грехов: гнев, зависть, похоть, чревоугодие, гордыня, алчность, уныние. Не рискуя оспаривать классическую религиозную концепцию (и задевать чувства верующих), я, тем не менее, в своем личном рейтинге на первое место среди всех грехов поставлю равнодушие. Потому что это и вправду страшная вещь. Равнодушие убивает чувства. Любые.
Не давайте гордыне овладеть вами. Из-за неё вы будете упорствовать там, где нужно согласиться, из-за неё вы откажетесь от полезного совета и дружеской помощи, из-за неё вы утратите меру объективности.
Никто никогда не будет делиться с вами важной информацией безвозмездно. За ваши опухшие глазки или рассеянное внимание. Топчите вашу гордыню — ваше пустое, бездейственное внимание в роде — "Ну, загляну на пару секунд" нужно лишь побирушкам, что хотят впарить вам информационные отходы за 99 центов. Большое заблуждение думать, что отсутствие необходимости в краске или журналистах делает информацию дешевле. Наоборот, ее цена от того растет, потому что когда каждый докер волен кричать что-то со своей колокольни, то качественную информацию становится гораздо сложнее найти.
Непримиримыми врагами людей делает не разность идей, не разность национальностей, не принадлежность к враждующим классам или странам.
Врагами людей делает гордыня и ущемленность.
Мне хочется думать, что мои книги помогут людям найти себя – в себе. Не важно, что они там обнаружат… Дьявольски злодейские помыслы, необузданную похоть, непомерную гордыню, щемящую нежность, восторг, переходящий в эйфорию… Это все будет. Главное, что они признают самих себя, как причину и награду.
Нужно надеяться, но не обольщаться. Обольщение — это надежда с гордыней.
Завелось такое количество звёздочек в кино и с такой гордыней, что не знаешь, как к ним подступиться. Ничего не сделали, глаза налево, направо скосили, но уже подавай им космический корабль.
Самое опасное следствие гордыни — это ослепление: оно поддерживает и укрепляет её, мешая нам найти средства, которые облегчили бы наши горести и помогли бы исцелиться от пороков.
Если гордость не перерастает в гордыню, чванство, она — большая сила.
Люди очень любят найти врага извне и обвинить его в своих проблемах. Но в Ведах сказано, что у человека есть только шесть врагов: это вожделение, гнев, зависть, эгоизм, гордыня, иллюзия.
Если ты победишь этих врагов внутри своего сердца, то никаких внешних врагов у тебя больше не будет. Как только ты справишься со своими пороками, то увидишь, что вокруг тебя только друзья.
Я не считаю безрассудно,
Что власть земная спишет грех
Гордыни той, что слаще всех;
Ибо она повсюду рыщет, Глаз днем и ночью не смыкает И постоянно жертвы ищет, И каждого она хватает Там, где ты трудишься прилежно, Как бессловесная скотина, Где мыслишь ты, как безнадежна Столетья нашего картина. И как бы ты ни веселился, Позабывая о кончине, Как в хороводах ни резвился В своем величье и гордыне, Ты смерть словами не обманешь, Она щадить тебя не станет, А если откупаться станешь, Любых сокровищ недостанет.
Бесчисленные огненные глаза корабля были за снегом едва видны Дьяволу, следившему со скал Гибралтара, с каменистых ворот двух миров, за уходившим в ночь и вьюгу кораблем. Дьявол был громаден, как утес, но громаден был и корабль, многоярусный, многотрубный, созданный гордыней Нового Человека со старым сердцем.
Гордыня, сыграв в человеческой комедии подряд все роли и словно бы устав от своих уловок и превращений, вдруг является с открытым лицом, высокомерно сорвав с себя маску.
Впереди гордыни идут затраты, а тщеславие — самая дешевая монета в мире.
С толпою приближенных,
Со свитой стражей конных
На вороных конях,
Объезд краев исконных
Свершал великий шах. «Будь славен, шах великий»,
Кругом кричал народ,
И лезли все вперед,
Чтоб пасть перед владыкой, Один дервиш убогий
На всех не походил.
Сидел он у дороги,
Безмолвие хранил. И самый именитый
Придворный блюдолиз
Вдруг, отделясь от свиты,
Над стариком навис: «Коль ты, молчальник кроткий, Безмолвствовать привык,
Так выдерут из глотки
Ненужный твой язык!» И шах — правитель строгий —
Остановил коня: «Ты почему, убогий,
Не падаешь мне в ноги,
Приветствуя меня!» Дервиш ответил внятно:
«Мой шах, ты знаешь сам —
Случалось попадать нам
Под власть к твоим врагам. И вся толпа, бывало,
Нимало не скорбя,
Твоих врагов встречала
Не хуже, чем тебя. Тебя я не в гордыне
Молчанием встречал,
Безмолвствовавший ныне,
Я и тогда молчал. Любовь не расцветает
Там, где таится страх,
Она не на устах,
А в сердце обитает. И если только силой
Ты в силах управлять,
Казни меня, не милуй,
Ты властен убивать!» Но шах, смягчившись, прежде,
Чем кликнуть палача,
Дал нищему одежды
Со своего плеча. Придворных озадачил,
Когда он не льстеца, —
Молчальника назначил
Советником дворца. С тех пор судил и правил
Добром великий шах.
Народ владыку славил,
Но славил не за страх. Шах до скончанья века
Благословлял тот час,
Когда он Человека
Себе на счастье спас. И думал шах в смущеньи:
«Ни раб, ни аксакал,
Сей нищий уваженье
Мне под ноги постлал». И понял шах великий,
Что мерят лишь рабы
Достоинства владыки
Покорностью толпы.
Глаз, как, впрочем, у всех и всегда, здесь не было почти ни у кого.
Люди прячут свои глаза в анусе из ужаса, во-первых, увидеть себя – со всеми своими убожествами, во-вторых, людей – со всеми их убожествами. А запрятав глаза за сфинктер, эти двуногие лишаются последней возможности отличить уродство от красоты, зато мир их становится куда более «безопасен» и расплывчат, в таком мире они способны лишь смутно ощущать «флюиды», верить гороскопам и вести себя как последние дворняги: о! мне улыбнулись, а! кажется я ему/ей нравлюсь! Ой! тогда оно точно нравится мне, раз я нравлюсь ему!
И ведь если указать этой нездорово повернутой массе – эй! ты ведешь себя, как дворняжка, ты идешь не за тем, что красиво, и сильно, и чисто, ты скачешь хромоногой помойной псиной за первым, кто поманит тебя колбасой. Если сказать им, что они решают? Я отрою глаза, вытяну их из прямой кишки и буду смотреть в себя и в людей? Нет. Они пугаются и пищат – аааа, тогда я вообще ни за кем, ни к кому, тогда я буду один/одна – заявляют они с драматическим разворотом головы и надеждой, что найдется принц/принцесса на белом коне, которые их «спасут» из башни их гордыни и глупости. Принц/принцесса, что будут пробиваться вот к этой тле через все её зажатости, проблемности, уебищности, терпеть все истерики этой тли, чтоб однажды вот эта тля смогла сказать – ой, ты меня так любишь, ты любишь меня любой/любым, оооо, а я тоже, наверное, тебя люблю, раз уж ты единственный, кто так трахается со мной, конечно, невыносимым/невыносимой, но хорошим/хорошей внутри – где-то далеко-далеко внутри под всем моим нескончаемым дерьмищем, гордыней и тупостью.
Ненасытная жадность, проникшая в души,
их мертвит и сжигает, калечит и сушит.
Жадный чахнет, желтеет и сохнет от муки,
он не спит, домогаясь богатства и власти,
к недоступному тянет дрожащие руки…
Но разумный не станет рабом этой страсти.
Жадный сам себя мучит, своею рукою,
не получит ни радости он, ни покоя,
ибо алчность плодит пустоту и невзгоды,
алчность хуже чумы и страшнее проказы.
Ни арабы мои, ни другие народы
не спаслись от прилипчивой этой заразы.
Что ты землю несытыми взглядами меришь?
Не томись. Удовольствуйся тем, что имеешь.
Твой недуг — сребролюбье. Ты жадностью болен.
Эта мука тебя истерзает, изгложет.
Если ты достояньем своим недоволен,
то все золото мира тебе не поможет.
Если ты ненавидишь людей, одинокий
захлебнешься, утонешь в грехе и пороке.
Ты напрасно жилище просторное ставишь.
Неизбежная смерть по-иному рассудит —
ты убогого склепа хозяином станешь,
а добро, что копил ты, разграблено будет.
Смертный! Юность прошла, ее нет и в помине.
Да пройдут и тщеславье твое, и гордыня.
Твой дворец обернется обителью плача,
все разрушено и обесславлено будет.
Все, что ты собирал, крохоборствуя, пряча
от враждебного глаза, разграблено будет.
Понадейся на завтра — дождешься обмана,
ибо Время изменчиво, непостоянно.
Избегай недоверья, сомнений безумных,
поступай справедливо — отхлынут печали.
Когда смотришь на город, веселый и шумный,
помни: кладбище это, где скорбь и молчанье.
Видел я: благородный склонялся покорно
перед волей ничтожного. Нет, не позорна
эта слабость, смиренное это деянье.
Но позорно стократ, если здесь, в наше время,
бедных, сирых, отверженных без состраданья
обирают хапуги… Презренное племя!
Избегай сребролюбца — снаружи он кроткий.
Что гнуснее его осторожной походки?
Избавляйся от скряги! Он хуже, чем язва,
он опасней чумы и противней чесотки.
…как хочется смириться, отдаться течению волн, не желать, а только верить, что другие больше тебя желают, не идти – а только чтоб тебя несли! Сказать себе: ну что я могу? Это самообольщение, гордыня! Пусть другие, они сильнее. А я слаба. Всё равно ничего не будет, что бы я ни делала. При чём – я? Моя воля?
Гордыня — это ваша лень. Она рождается там, где вы отпихиваете от себя необходимость взаимодействовать с реальностью.
У меня сейчас есть все, что я хотел. Я благодарен за это судьбе. А вот гордиться не надо, гордыня — грех, нужно понимать, что ты прошел определенный этап, и ставить новые цели
Гордыня и развитие не совместимы
Следует твердо знать, что не бывает людей, совершенно незначительных и незаслуживающих внимания. Время от времени нужно разрешать им быть полезными вам, чего они, безусловно, не станут делать, если хоть раз выказать им свое пренебрежение. Ошибки часто прощают, пренебрежение – никогда. Людская гордыня навсегда запоминает подобное.
Надо уметь радоваться успехам других, а зависть и гордыню в себе давить, потому что они к добру не приводят.
По мере того как мы развиваем в себе альтруизм, любовь, нежность и сострадание, мы избавляемся от ненависти, низменных желаний, гордыни.
Гордыня – корона хамства.
Я заменяю меланхолию отвагой,
сомнение — уверенностью,
отчаяние — надеждой,
озлобленность — добротой,
стенания — чувством долга,
скептицизм — верой,
софизмы — холодным спокойствием
и гордыню — скромностью.
Выходя на ринг, всё лишнее — отбрось,
Всё лишнее — гордыню и смиренье.
Здесь свет такой, что виден ты насквозь,
Здесь властвует иное притяженье.Как будто бы в колодце из стекла,
Ты ощущаешь, у канатов стоя.
Как он далёк от стужи и тепла
Особый этот микроклимат боя!
Любовь, Нора, не падает с неба. Её не заключают на небесах, она – не судьба. В любви очень четкие математические законы. Невозможно любить уродов. Уроды живут с уродами, потому что не колют друг другу глаз. Уроды цепляются за уродов, потому что – гордыня, страхи, хуйня про одиночество. Потому что – а с кем еще? Кто еще тебя вот такого урода будет терпеть, если не этот урод, с которым вы якобы чуть подпритерлись. Уроды цепляют уродов, живут в сраче – физическом и душевном. И обеспечивают друг другу верные порции страданий, заслуженные порции. Но это всё не любовь. Это цирк уродов.
Жизнь – простая математическая вещь, в которой, на самом деле, нет места стрессу. Стресс мы изобретаем себе сами, потому что мы так ленивы и позволяем этой лени и своей гордыни сделать нас бездарными в своей жизни. Убираешь стресс, убираешь лень, убираешь гордыню – чудесная жизнь получается, рай.
Христиане сосредоточили свое внимание, свою религиозную страсть на плоти, но так легко поддаться гордыне.
Конфликт для человека не проблема.
Проблема — конфликт, который давит ему на гордыню. Который показывает человеку, насколько он урод или насколько немощен, насколько он не управляет событиями — тот конфликт, который заставляет вас почувствовать себя бессильными.