Ведь дыра же между ребер – ни задраить, ни заштопать.
Ласки ваши бьют навылет, молодцы-богатыри.
Тушь подмешивает в слезы злую угольную копоть.
Если так черно снаружи – представляешь, что внутри.
Жан-Франсуа Милле — это художник-богатырь с руками пахаря. Ромен Роллан
Такие слишком медовые эти луны, такие звезды — острые каблуки, меня трясет от каждого поцелуя, как будто губы — голые проводки, а мне бы попивать свой чаек духмяный, молиться молча каждому вечерку, меня крутили, жили, в ладонях мяли и вот случайно выдернули чеку, за это даже в школе бы физкультурник на год освободил от своей физры, меня жует в объятьях температурных, высинивает, выкручивает навзрыд, гудит волна, захлестывает за борт, а в глазах тоска, внутри непрерывный стон, но мне нельзя: апрель — у меня работа и курсовик пятнадцатого на стол.
Играю свои безвьшгрьшгные матчи, диктую свой отточенный эпилог, чтоб из Москвы приехал прекрасный мальчик и ткнулся носом в мой обожженный лоб. А дома запах дыма и вкус ванили, а дом-то мал и грязен, как я сама, а мне не написали, не позвонили, не приоткрыли тайные закрома. Таскаюсь по проспектам — как будто голой, да вот любой бери меня не хочу — и город цепко держит клешней за горло, того гляди задушит через чуть-чуть, приду под вечер, пью, залезаю в ванну, как тысячи таких же, как я, девиц, а что у вас немедленно убивало, здесь даже не хватает на удивить.
И это не любовь — а еще покруче, все то, что бьет наотмашь, издалека. Такие слишком синие эти тучи, такие слишком белые облака.
Ребята, мой плацдарм до травинки выжжен, разрытые траншеи на полдуши. Ребята, как же я вас всех ненавижу, всех тех, кто знает, как меня рассмешить. Вы до конца на мне затянули пояс, растерли закостенелое докрасна, а после — все, свободна, билет на поезд, и поезжай в свой Питер. А в нем весна.
Но мне в большом пакете сухпай на вынос отдали, нынче кажется, все на свете, мне б успокоить это, что появилось, хоть выносить, оставить в себе до смерти. Да вы богатыри — ведь пробить непросто махину эту — а по последней версии, сто шестьдесят четыре живого роста, полцентнера почти неживого веса. Да, я вернусь когда-нибудь, да, наверно, опять вот так, минуточкой, впопыхах, но у тебя очки и немножко нервно, и волосы — специально, чтоб их вдыхать.
И как я научилась при вас смущаться и хохотать до привкуса на губах, как вы так умудряетесь помещаться в моей башке, не большей, чем гигабайт? В моих руках, продымленных узких джинсах, в моих глазах, в прожилочках на висках — как удалось так плотно расположиться и ни на миг на волю не отпускать? А жизнь совсем иначе стучит и учит — не сметь считать, что где-нибудь ждут-грустят. Как вы смогли настолько меня прищучить, что я во сне просыпаюсь у вас в гостях? Ведь я теперь не смогу уже по-другому, закуталась в блестящее волокно. Такие слишком длинные перегоны, такой свистящий ветер через окно.
Уйдите и отдайте мое хмельное, земное одиночество, мой фетиш. А может быть, я просто немножко ною, чтобы проверить, все ли ты мне простишь.
В этом году мы будем отмечать 200-летие во дня Бородинской битвы, и как не вспомнить Лермонтова и его Чудо-богатырей? Мы помним эти слова еще с детства, со школы, помним этих воинов, которые перед битвой за Москву клялись в верности отечеству, и мечтали умереть за него. Помните, как они говорили? И Есенина будем помнить, будем все помнить наше величие. Так вот, вспомним эти слова:
"Умремте ж под Москвой,
Как наши братья умирали!
И умереть мы обещали,
И клятву верности сдержали."
Эх, не перепились еще на Руси богатыри — добры молодцы!
У нас хоть «Три богатыря» известная картина — можно идти в трёх направлениях, но если мы какие-то сбои допустим, могут послать еще по одному направлению. У нас народ знает, куда послать надо. Поэтому здесь каждое решение должно быть очень взвешенное и продуманное.
Он был — богатырь, из тех немногих, кто перенёс русское национальное сознание через коммунистическую пустыню.
Оказывается, слово «тырить» в древности употреблялось в значении «копить». Поэтому слово «богатырь» означало человека, который копит в себе Бога. А не того, кто накачал мышцы. Тот не богатырь, тот качок.
Он нас сразу всех поразил своим обликом — такой богатырь, высокого роста, с прекрасным голосом, очень эмоциональный, всегда вокруг него была толпа заинтересованных людей, он всегда что-то интересное рассказывал, прекрасно танцевал, был невероятного юмора человек. С ним было светло и весело. Представить, что его нет с нами, просто невозможно. Мы не согласны с этой смертью совершенно. И все наши общие друзья скажут то же самое. Мне очень тяжело об этом говорить, потому что я не согласна с этим его выбором. Хотя мы все его уважаем и вынуждены согласиться. Теперь уже по фактам. Но его жизнь здесь была настолько сложившейся, интересной, у него сложилась карьера, он исполнял главные роли. Это совершенно неоправданная жертва. Он почти прекратил все связи с русской частью своих друзей. Нам тяжело было это принять, но мы понимали и уважали его выбор. К сожалению, вмешалась в наши отношения. Я всегда надеялась, что все это пройдет, будет забыта и мы опять будем вместе, будем собираться, как раньше. Я всегда была уверена, что это — временный этап. Я знаю, что он очень цельный человек и не мог ничего делать наполовину. Он все делал, полностью отдавая себя. Для него это была не шутка, а осознанный, взрослый выбор. Хотя нам всем казалось, что, так как он актер, для него очень важен накал эмоций и что тут какая-то нехватка адреналина сыграла свою трагическую роль.
Когда я читал «Подвиги Геракла» в юности, мне непонятно было, зачем богатырю разгребать авгиевы конюшни? Не богатырское это дело копаться в навозе. И только много лет спустя, во время вынужденной лечебной голодовки, до меня дошло: Геракл не конюшни выгреб, а самого себя очистил. Я даже рассмеялся, когда представил его на своем месте. Авгиевы конюшни — точь-в-точь символ того, что творится в животах, суставах и сосудах обожравшегося человечества. В легенде точно сказано: никто годами конюшни не чистил. Разве это не наше человечество, где сердцем правит мозг, а мозгом желудок? Когда же Геракл очистился физически, ему, естественно, захотелось такого же очищения духовного. Головы гидры — это пороки. Их нельзя отсечь по одному. Пороки дружны. Они цепляются друг за друга, точь-в-точь как головы гидры. Отсечёшь один, — другие его подтянут и оживят. Нельзя, к примеру, сегодня перестать воровать, но продолжать при этом убивать и мечтать о том, что надо будет бросить убивать непременно со следующего понедельника. Геракл показал, как надо избавляться от всех пороков разом. И этот подвиг совершить было посложнее, чем поставить себе полутораведерную клизму. Однако самый сложный подвиг Геракла — победа надо львом. Поскольку этого льва он победил в себе! Уничтожив льва, Геракл уничтожил агрессию в себе! Это метафора. И вот когда, совершив 12 подвигов, он поборол, наконец, те свои несовершенства, которые свойственны большинству смертных, боги взяли его на Олимп. Точнее — в нирвану. По-современному — в вечный кайф! Даровали бессмертие его душе. Так что Геракл — это просветленная душа, а не «ушуист накачанный!»