Я в реестре призваний — очарованный странник,
А не рыцарь, смотрящий вперёд…
Господь! Сколь безнадёжны все попытки
Из Глубины приблизиться к Тебе.
Средь многих прав, лишь право на ошибку
Моей судьбой оправдано вполне…
У меня здесь страшный парадокс — как пиит, я просто не могу не быть ленивым и неаккуратным, это моя суть — всё разбросать, забыть, не сделать, не заметить, опоздать, нажраться в неподходящий момент… Пииты — они такие, дикие индивидуалисты, не захотела левая пятка — и хоть трава не расти! Но музыкант себе этого категорически позволить не может, а я ведь ещё и музыкант! Тем паче — музыкант группы, группа — это высокотехнологическое производство, это нейрохирургия.
Представьте себе огромную душную комнату, набитую людьми. Из них кто-то потерял сознание и не шевелится, а кто-то ещё пытается прорваться к единственной открытой двери, у которой можно дышать. А в этой двери стоит человек и, портя от натуги воздух, никого не выпускает. В этой ситуации претензии этого человека на то, что к нему стекается народ и, значит, его любят; и на то, что он всё же даёт людям дышать; и его возмущения тем, что его всё время толкают, будут выглядеть, скажем так, не слишком достойно. Даже если знать, что в прошлом дверь прорублена именно этим человеком.
Плачь, мы уходим отсюда — плачь,
Небеса в ледяной круговерти;
Только ветер Сияния — плачь,
Ничего нет прекраснее смерти!
Посмотри, это осень. И ветки дрожат,
Ветром сполохи клёна вдоль улиц бросает…
Она мечтала о слиянии энергий инь и янь,
А вместо янь в соседней комнате валяется пьянь.
Если Боря Моисеев — артист, то кто тогда я?
Мораль вывожу не за тем, чтоб смутить
Пастушек, невинных бедняжек,
Мне просто досадно по лугу бродить,
Когда он лишился ромашек.
Я слышал крик и понимал со смехом —
Слова мертвы. Моя душа мертва.
Я вхожу в мастерскую, отбросив свой разум,
Словно бремя одежды пред ночью любви.
И мой мозг обнажён и очищен от грязи,
Я свечусь изнутри, я как раб безотказен,
Мною правит сегодня не сердце, но руки мои!
Вот так и Ты. Вот так и Ты, мой Бог
В самом Себе беседуешь с Собою.
Нет никого, кто не был бы Тобою —
И Ты один. О, как Ты одинок!
Когда к нам приезжает Pink Floyd, устраивает концерт на 20 000 человек и привозит с собой для этого аппарат чудовищной мощности — это делается с единственной целью: сделать чистый и красивый звук. Никогда этот аппарат не включают на всю катушку — если бы они это сделали хоть на секунду, мы бы получили 20 000 трупов зрителей. Плюс трупы самого Пинк Флойда. Звук чист и красив, когда аппарат задействован на 10-15 процентов своей действительной мощности.
Я готов был собакой стеречь её кров
Ради счастья застыть под хозяйской рукой
Ради права коснуться губами следов
Мне оставленных узкою, лёгкой стопой
Над опьянённой ливнями землёй
Царят седые призраки тумана,
И вечер тих настолько, что порой
Я слышу плач далёкой флейты Пана…
Кофе, трубка и Армагеддон:
Неплохое начало для эры
Любви без закона!
Мой голос тих. Я отыскал слова
В пустых зрачках полночного покоя.
Божественно пуста моя глава,
И вне меня безмолвие пустое.
И я подбросил монету, сказав себе: «Зло и добро».
Монета весело встала три раза подряд на ребро.
Радио (…) обязано, в силу высочайшей ответственности людей, воздействующих на сознание миллионов, быть просветителем и миссионером. И если оно этого не делает, а сосёт деньги из отуплённого им слушателя — это должностное преступление, подобное преступлению врачей, торгующих органами пациентов. И достойно оно суда и тюрьмы.
Теперь я вижу только то, что вижу,
И знаю только то, что знал всегда…
Раз не осталось живых,
Значит мёртвые — встать!
Мне не подняться в огненном потоке
К пределам света, к сердцу бытия,
Мой путь бесплоден, словно лития
В устах давно забывшего о Боге.
Нет дороги назад — перекрыта и взорвана трасса,
И не рвитесь из рук — время криво, и вряд ли право.
Серный дым заклубился — скользим по кускам обгорелого мяса
Вдоль багряных чертогов Властителя Века Сего.
Я, как дитя, играю пустотой,
Взметнувшейся к пределам осознанья…
Ведь в этом мире мне нечего больше терять
Кроме мёртвого чувства предельной вины
Мой Бог! Ужель и мне предрешено
Носить в веках подобием надкрылий
Камзол в узорах бражников и лилий
И пить больное лунное вино?
Огромное поколение людей, в юности слушавших рок, а сегодня загруженных работой, пребывает в уверенности, что достойной музыки в стране нет. Это именно те люди, что могли бы забить залы, обеспечив признание, нормальное существование и возможность профессионального роста для целой плеяды отечественных артистов, ныне прозябающих в безвестности. (…) И то, что этого не происходит, — целиком и полностью «заслуга» радийщиков в целом и «Нашего радио», в частности. В профессиональной цепочке «артист — звукозапись — информирование населения — концерт — продажа дисков — артист (новые возможности)» происходит постоянный сбой — из-за глупости, трусости и жадности работников радио и телевидения. И это и есть главная проблема русскоязычной рок-музыки, все остальные вытекают из неё.
Словно крик в бредовом сне
Над больной страною реет
Цвет распоротых артерий —
Цвет, оправданный вполне.
В странных широтах, за грозным экватором,
Крест одинокий взывает к звездам.
Вечное Солнце горит над Неаполем,
Вечное Небо смеётся волнам…
Я свидетельством истинным,
В Духе и в Сыне,
Предлагаю вам повесть мою:
Как подводная лодка
В бескрайней пустыне
Погибала в воздушном бою.
Качество тракта (пути звука от дёрнутой струны до уха слушателя) определяется самым слабым звеном этого тракта. То есть, если всё у тебя прекрасно, но где-то затесался в тракт дешёвый приборчик, звучать ты будешь как этот самый приборчик.
За каждой гранью зримого пространства
Проявлен полдень. Властвует покой,
Лишь кружево стремительного танца
Стрекозы расплетают над рекой…
Твоя ответственность безмерна — ты свободен.
Кто сказал: «Казанова не знает любви» — тот не понял вопроса
Агат Луны, томительно-туманен
Скользит по перьям чёрного орла,
Что распростёр, от грани и до грани
Над миром исполинские крыла.
Дан приказ отступать.
В штабе жгут документы несбывшихся снов.
Был бы точно он повешен,
Но, по счастью, утонул.
Жизнь — от тьмы до тьмы качели…
Жаль…
Жаль!
Ткани обескровлены желанием,
Неподвластным сердцу и уму,
Мы бредём, разменивая знание
На тропу, ведущую к Нему…