Человек зачат в грехе и рождён в мерзости, путь его — от пелёнки зловоний до смердящего савана.
Черт, человек может лежать и хотеть — хотеть, и больше ничего, так хотеть, что он сам забывает, чего ему хочется.
Вы засыпаете на долгое время, а когда просыпаетесь, оказывается, что всё на свете осталось по-прежнему. Сколько бы вы ни проспали, ничего не меняется.
Право — это узкое одеяло на двуспальной кровати, когда ночь холодная, а на кровати — трое. Одеяла не хватит, сколько его ни тащи и ни натягивай, и кому-то с краю не миновать воспаления лёгких.
Конец человека — знание, но одного он не может узнать:он не может узнать, спасёт его знание или погубит. Он погибнет — будьте уверены, — но так и не узнает, что его погубило: знание, которым он овладел, или то, которое от него ускользнуло и спасло бы его, если бы он овладел им.
Боль — одно из зол, но сама по себе ещё не зло.
Человек зачат в грехе и рождён в мерзости, путь его — от пелёнки зловонной до смердящего савана.
[A]nd soon now we shall go out of the house and go into the convulsion of the world, out of history into history and the awful responsibility of Time.
If you could not accept the past and its burden, there was no future, for without one there cannot be the other, and […] if you could accept the past you might hope for the future, for only out of the past can you make the future.
Ты должен сделать добро из зла, потому что его больше не из чего сделать.
Если бы род людской ничего не помнил, он был бы совершенно счастлив.
Всякий акт чистого восприятия — подвиг.
The end of man is knowledge but there's one thing he can't know. He can't know whether knowledge will save him or kill him. He will be killed, all right, but he can't know whether he is killed because of the knowledge which he has got or because of the knowledge which he hasn't got and which if he had it would save him.
Смешная это штука — грязь, — сказал Хозяин.
Нам, раз мы эту кашу заварили, нужен теперь не порядочный человек, а такой, который сможет победить.
Законы — это штаны, купленные мальчишке в прошлом году, а у нас всегда — нынешний год, и штаны всегда лопаются по шву, и щиколотки наружу. Законы всегда тесны и коротки для подрастающего человечества. В лучшем случае ты можешь что-то сделать, а потом сочинить подходящий к этому случаю закон, но к тому времени, как он попадёт в книги, тебе уже нужен новый.
Ибо ничто не пропадает бесследно, ничто и никогда. Всегда есть ключ, оплаченный чек, пятно от губной помады, след на клумбе, презерватив на дорожке парка, ноющая боль в старой ране, первый детский башмачок, оставленный на память, чужая примесь в крови. И все времена — одно время, и все умершие не жили до тех пор, пока мы не дали им жизнь, вспомнив о них, и глаза их из сумрака взывают к нам. Вот во что верим мы, историки. И мы любим истину.(Джек Бёрден)
History is not melodrama, even if it usually reads like that. It was real blood, not tomato catsup or the pale ectoplasm of statistics, that wet the ground at Bloody Angle and darkened the waters of Bloody Pond.