Природа — как фокусник: за ней нужен глаз да глаз.
Страх смерти — это просто боязнь неизвестности, в которую она нас повергает.
Никогда не следует без размышления предаваться истинам той эпохи, в какой живешь.
Each progressive spirit is opposed by a thousand mediocre minds appointed to guard the past.
We believe that we see nothing hanging over us but catastrophes, deaths, torments and disasters; we shiver at the mere thought of the great interplanetary spaces, with their cold and formidable and gloomy solitudes; and we imagine that the revolving worlds are as unhappy as ourselves because they freeze, or clash together, or are consumed in unutterable flames.
Кто сказал нам, что жизнь надо оценивать при помощи смерти, а смерть при помощи жизни? Нет ничего справедливее счастья.
Если только однажды человек осознает возможность обходиться без мясной пищи, это будет означать не только фундаментальную экономическую революцию, но и заметный прогресс в морали и нравственности общества.
Недостаточно владеть истиной, нужно, чтобы она завладела нами.
То, что для одного комар, для другого — верблюд.
Меня всегда удивляет отсутствие веры у людей набожных и логики у людей разумных.
Чрезвычайно мало нужно для того, чтобы ободрить красоту в чьей-либо душе. Спящих ангелов легко разбудить.
It is childish to talk of happiness and unhappiness where infinity is in question. The idea which we entertain of happiness and unhappiness is something so special, so human, so fragile that it does not exceed our stature and falls to dust as soon as we go beyond its little sphere.
Обыкновенно нам не хватает не самого счастья, а умения быть счастливым.
Искусство — как природа. Если вы не пустите его в дверь, оно войдет в окно.
Граница нашего познанья кажется нам достоверной, но единственно, что в ней достоверно, — это наше неведение.
It were much more reasonable to persuade ourselves that the catastrophes which we think that we behold are life itself, the joy and one or other of those immense festivals of mind and matter in which death, thrusting aside at last our two enemies, time and space, will soon permit us to take part. Each world dissolving, extinguished, crumbling, burnt or colliding with another world and pulverized means the commencement of a magnificent experiment, the dawn of a marvelous hope and perhaps an unexpected happiness drawn direct from the inexhaustible unknown. What though they freeze or flame, collect or disperse, pursue or flee one another: mind and matter, no longer united by the same pitiful hazard that joined them in us, must rejoice at all that happens; for all is but birth and re-birth, a departure into an unknown filled with wonderful promises and maybe an anticipation of some unutterable event …
And, should they stand still one day, become fixed and remain motionless, it will not be that they have encountered calamity, nullity or death; but they will have entered into a thing so fair, so great, so happy and bathed in such certainties that they will for ever prefer it to all the prodigious chances of an infinity which nothing can impoverish.