The real world is muddy and messy and full of things that we do not yet understand.
If we had a reliable way to label our toys good and bad, it would be easy to regulate technology wisely. But we can rarely see far enough ahead to know which road leads to damnation.
Вокруг себя мы не видели ничего, кроме вопиющего идиотизма. Великая Британская империя разваливалась на глазах, и мы тогда полагали: чем быстрее она развалится, тем будет лучше.
Грехи зависти, ненависти и злобы если не изначальны в наших душах, то глубоко врезаны в ткань нашей культуры.
Мы не были настолько наивны, чтобы во всех неприятностях винить Гитлера. Он был для нас лишь симптомом распада нашей цивилизации, а не причиной его. Немцы для нас были не врагами, а товарищами — жертвами всеобщего безумия.
Загнивающее общество, окружившее нас, слепо ковыляло к неизбежному проклятью, не реагируя на наши предупреждения.
Тогда, в 1937 году, мы, юное поколение, восприняли от старших глубоко трагическое восприятие мира, и до сих пор нам не удалось полностью от него избавиться.
Когда война окончилась, мне довелось читать отчёты о суде над группой Эйхмана. В точности как я, они сидели по своим конторам, сочиняли докладные записки и высчитывали, как эффективнее убивать людей. Разница состояла в том, что их отправили в тюрьму или на виселицу как преступников, я же оставался на свободе.
A good scientist is a person with original ideas. A good engineer is a person who makes a design that works with as few original ideas as possible. There are no prima donnas in engineering.
Progress in science is often built on wrong theories that are later corrected. It is better to be wrong than to be vague.
Вторая мировая война должна была закончиться уничтожением нашей цивилизации рукотворной чумой с такой же неизбежностью, с какой теперь, сорок пять лет спустя, мы ожидаем этого от термоядерного оружия третьей мировой войны.
Бог — это разум, переросший границы нашего понимания.
Несмотря на все трудности и разочарования, я сохраняю ненасильственное сопротивление в списке возможных концепций для будущего. Тропа ненасилия будет всегда открытой если не для наций и правительств, то по крайней мере для отдельных личностей, когда все другие концепции станут неприемлемы.
К этому времени мы уже были неистовыми пацифистами, не видя никакой надежды на то, что после приближающейся войны может иметь место какое-либо приемлемое будущее. <…> Нами владело уже не трагическое смирение, но гнев и презрение к старшему поколению, уготовившему нам такую судьбу. Мы возмущались лицемерием и скудоумием старших…
Мораль жизни и смерти Ганди заключается в том, что пацифизм как политическая программа гораздо труднее реализуем, чем как личная этика.
У царского правительства хватило ума не трогать Толстого и не пытаться заткнуть ему рот. Однако молодых людей, которые следовали его учению и отказывались служить в армии, отправляли в тюрьму или высылали в Сибирь.
Ощущая себя про?клятыми, мы согревались мыслью, что общество, в котором живём, про?клято тоже.
Если <…> мы верим в первородный грех, то должны ожидать, что война и насилие суть неотъемлемые атрибуты человеческого существования. В этом отношении история свидетельствует, безусловно, в пользу первородного греха. Военная готовность была доминантной заботой каждой цивилизации на протяжении всей истории.