Высоко вверху большие лампы боролись с мраком, нависавшим, словно брюхо дохлого кита, дрейфующего в глубинах океана.
Оригинальная техника Раббойза состояла в том, что он рвал рукопись на клочки, а затем наклеивал это всё наобум на бумажные листы.
Первую фармерову ипостась я окрестил бы «змиевой.»
Here and Now are needles which
Sew a pattern black as pitch,
Waiting for the rocket's light.
Мудрость состоит в знании того, когда избегать совершенства.
Фармера нередко упрекают в недостатке психологизма, неубедительности характеров. Это не совсем верно — скорее писателя можно было бы обвинить в излишней яркости душевных черт его героев. Это не картины душ, а комиксы, шаржи, психологические теории, облечённые литературной плотью.
<…> кресло главного анархиста американской НФ, которое он удерживал на протяжении сорока лет.
… Президента <…> торжественно вешали
Желязны, рассказывая о богах и магах, использует магические слова, как будто сам волшебник. Он проникает в подсознание и вызывает архетипы, чтобы волосы вставали на затылке. Однако эти архетипы преобразуются в научно-фантастическом мире так, что выглядят правдоподобно — и так впечатляюще, как в мире, в котором вы сейчас живёте.
Филипп Хосе Фармер — самый смелый из всех современных фантастов. Он, пожалуй, единственный, кто не боится довести любую идею до логического конца, как бы ни был неприятен этот конец.
… капитан выделял каждый ударный слог так, будто его язык был молотом, который бил по наковальне, распластывая по ней слоги.
Словно прикрытые жёсткой бронёй, его светло-голубые со стальным оттенком глаза казались под стать голосу. Брови над ними были цвета засохшей крови. Их длинные густые волосинки торчали копьями фалангитов. <…> Даже неподвижный и молчаливый, он производил впечатление неприступной крепости.
Их мысли, каким быть богу, совсем не обязательно должны совпадать с его собственным мнением.
Лучшая работа Фармера всегда распознаётся как его собственная, и ничья другая, <…> я думаю потому, что он способен опуститься в своё субпространство разума ума и почерпнуть оттуда видения, которыми мы можем поделиться, потому что они как-то слишком похожи и на наши.
Среди всего этого молодняка он был так же уместен, как <…> труп на банкетном столе.
He is in the great tradition of all original thinkers. There is no mystery too complex for Farmer to unravel. No line of thought too bizarre for him to attempt a re-evaluation with the tools of logic. No story too big for him to write, no character too obscure for him to incorporate, no universe too distant for him to explore. <…
Тема, которую он подчёркивает в большинстве своих работ, заключается в том, что машины будут когда-нибудь такими же как человек, Homo sapiens, а, возможно, и будут превосходить его. Г-н Лем имеет почти Диккенсов гений, отчётливо понимая трагедии и комедии будущих машин; смерть кого-то из его андроидов или компьютеров повергает читателя в скорбь.
[Её] духи были нежными и в то же время с намёком на запах, который издаёт тигр в засаде.
When it passed over him, <…> against the dark blue sky the red things looked many-angled in the lower part. The upper part was umbrella-shaped and doubtless acted as a parachute.
Yesterday's monomaniac is tomorrow's messiah…
Владея любыми оттенками эмоционального спектра, Фармер может предстать перед читателем непреклонным, мрачным и туманным, а затем, подобно радуге, озарить нас светлой и безмятежной радостью. Он обладает очаровательным тактом в описании священного и мирского. Его простота в применении этих понятий вызывает благоговение.
Imagination is like a muscle. I found out that the more I wrote, the bigger it got.
The only gold is love,
A coin that we have minted from the light
Of others who have cared for us on Earth
And who have deposited in us the power
That nerves our nerves to seize the burning stars.
Для писательской мельницы весь мир — зерно, если только сам он не угодит между жерновами.
Он выражает лучшие традиции всех оригинальных мыслителей. Нет загадки слишком сложной, чтобы Фармер её не разгадал. Нет образа мыслей, слишком странного, чтобы не попытался переоценить его с помощью логики. Нет сюжета слишком объёмного, чтобы его написать; характера слишком неясного, чтобы его внедрить; вселенной, слишком далёкой, чтобы её исследовать. <…
[Дом] выглядел как огромный белый ящик, который был ещё недостаточно велик, чтобы вместить все проблемы и беды хозяев.
Президент выглядел достаточно старым, чтобы осуществить Большой взрыв.
Когда туча пролетала над ним, <…> на фоне тёмно-синего неба нижняя часть её частиц показалась угловатой, а верхняя имела форму зонтика и, без сомнения, работала как парашют.
Как летучие мыши преследуют рой насекомых или киты — скопление криля, мелких животных, составляющих основание пирамиды жизни в море, — их глотают и отцеживают из морской воды настоящие могучие киты, — огромную красную тучу преследовали ещё другие твари.
Сравнение с китами не было преувеличением. Чудовищные создания, что, раскинув плавники-паруса и широко распахнув гигантские пасти, врезались в красную тучу, должно быть, действительно были небесными китами этого мира.
Филип Хосе Фармер почти в одиночку создал поджанр переработки/переосмысления классики фантастики, художественных и исторических сочинений…
Когда бог наконец обретает речь, он не всегда говорит то, что от него ожидали услышать.
В то время как фантасты Новой волны шли на сознательные нарушения формы в том, что они писали, Лейбер и Фармер были счастливее, трансформируя то, что нашли — доили метафорическое богатство жанра, которое в нём уже было, причём великодушно податливое.
<…> следует сказать, что Лейбер лучше борется с крупными неопределённостями, чем Фармер, и менее склонен к впадению в чистый эскапизм.
Фармер пишет, используя одно из самых гениально раскрепощённых воображений, что я когда-либо знал, но часто кажется, что ему не хватает способности к самокритике <…>. Результаты, как правило, в последние годы были неудачны, и визитной карточкой Фармера стало заточение его блестящих идей в топорную и негибкую прозу.
… [[Роберт Хайнлайн|Робин