Социальный идеал англосаксов весьма определённый, и при том один и тот же, как в Англии при монархическом режиме, так и в Соединённых Штатах при режиме республиканском. Идеал этот состоит в том, чтобы роль государства (правительства) низвести до минимума, а роль каждого гражданина возвысить до максимума, что совершенно противоположно идеалу латинской расы. Железные дороги, морские порты, университеты, школы и прочее создаются исключительно частной инициативой, и государству, особенно в Америке, никогда не приходится ими заниматься.
Я играл на сцене, когда мне было где-то лет восемнадцать. Я исполнял комичную роль, и впервые когда я услышал смех толпы, был восхищен. А затем была Школа искусств, после чего я осознал, что нашел то, чем хотел заниматься. Мне кажется, даже не зная этого, я всю жизнь этим и занимался. Мне постоянно приходилось адаптироваться и вписываться в окружающую среду.
Торговля — это школа обмана.
Если школьница в школе или студентка на университетской лекции выглядит [в бурке или никабе] как грабитель банка, то тут то же самое – ответственные за обучение должны иметь возможность открыто разговаривать с теми, кого они обучают.
Образование — это способность выслушивать что угодно, не теряя самообладания и самоуважения.
Ни в одной другой области я бы не добился того, чего добился в шахматах. Я не окончил школу и не уверен, что это было нужно.
Парламент — это здание школы или местного совета, которое заняли бомжи. Которые там гадят. А тот, кто их туда запустил, с удовлетворением за этим наблюдает. Потому что он не хочет, чтобы люди учились в школе. Он понимает, что эта школа, здание которой сейчас безбожно загажено, а окна вынесены и парты разбиты, на самом деле, очень важна для общества и опасна для него лично.
Человеку со школы разрешается пошуметь во время перемен.
Человек, отправляющийся в путешествие в страну, языка которой не знает, собственно, отправляется в школу, а не в путешествие.
Мир наш — только школа, где мы учимся познавать. Самое важное — не взять приз, а проявить больше всего искусства в состязании.
Музыка была для наших мест единственным способом выражения уверенности в себе или эскапизма. Музыка была в то время всем почти для каждого — слушать и танцевать под музыку, вдохновляться теми или иными — это было всё, что людям было интересно. Каждый в моей семье обучался музыке, все мои подружки вместе со мною изображали после школы участниц какой-то женской группы — к примеру, The Supremes… это было очень глупо.
Мы считаем, что из государственной школы вырастает величие нации.
Надо учиться в школе, но еще гораздо больше надо учиться по выходе из школы, и это второе учение по своим последствиям, по своему влиянию на человека и на общество неизмеримо важнее первого.
Раньше мне говорили, что я буду скучать по школе. Но сейчас это не так. В школе было мое худшее время жизни, а сейчас я пою песни и делаю то, от чего я получаю кайф.
Я не люблю вспоминать о школе, я ненавидел ее.
Саша Соколов окончил школу для дураков с золотой медалью.
В школе, где я учился, однажды ученика попросили доказать закон тяготения. Он выбросил учителя в окно.
Мы учимся всю жизнь, не считая десятка лет, проведенных в школе.
Педагоги «…имеют жалкий вид. В лучшем случае это люди, насобачившиеся в области своего предмета, которые с раннего утра до позднего вечера гоняют из школы в школу, чтобы побольше заработать. В других случаях и в большинстве — это замученные нуждой, бессилием и семейной обстановкой работники… которые кое-как одеты и имеют кое-какую квартиру. Учитель получает жалование, которое почти равно жалованию городской уборщицы или дворника, но дворник получает одежду, а учитель ничего… Естественно, что на эту работу идет человек, который настолько слаб по своим личным данным, что ни на какую другую работу устроиться уже не может.»
Посмотри на себя в зеркало и скажи: ты этого достойна. У тебя одна жизнь, ну так проживи ее, следуй за мечтами. Уйди с работы, брось школу, скажи бойфренду, что он неудачник, и просто закрой дверь. Это твое время, и это твоя жизнь. И мечтай побольше, это обходится дешевле всего, ладно?
Некоторые дети так любят школу, что хотят оставаться в ней всю жизнь. Из них-то и выходят ученые.
Система образования в западном мире — это безумие: тебя отнимают у родителей в том возрасте, когда ты наиболее впечатлителен и восприимчив, и грузят тебя кучей всякого дерьма и манипулятивной лжи, чтобы заставить думать, что тот образ жизни, которым мы живем на Западе, — это нечто стабильное и высокоморальное, хотя на самом деле и то, и другое — неправда. В итоге ты покидаешь школу с одной-единственной установкой в голове, основанной на финансовом успехе; все подталкивает тебя к тому, чтобы быть порабощенным банковской системой. Будучи в школе, я всегда чувствовал: Здесь что-то не так, и теперь я начинаю понимать, ЧТО именно. Когда ты свободен от всяким норм, это дает тебе свободу мысли, которая прежде подавлялась школой и СМИ. И если у тебя есть свобода мысли — на тебя тут же вешают ярлык безумца или чудака.
Представим себе, что на прием к врачу-психиатру, взращенному советской школой психиатрии, попадает пациент — православный монах или священник. Кстати, ситуации, когда священника, в связи с запретной «религиозной пропагандой», принудительно помещали в психиатрическую больницу, были отнюдь не редкостью. Итак, священник рассказывает человеку в белом халате об опыте своего религиозного преображения — обращения в веру. Если психиатр будет интерпретировать рассказ священника с позиций своих профессиональных знаний и начнет лечить его от «религиозного бреда» препаратами, предназначенными для терапии шизофрении, то он имеет все шансы необратимо искалечить психику священника. Понимание этого факта противоречит медицинской совести — Гиппократову принципу «не навреди!»
Коль скоро это так, обязаны мы открывать школы и писать книги, чтобы ускорить распространение науки каббала среди народа.«Предисловие к книге Древо Жизни»
Философы ни о чём не спорят так страстно и так ожесточённо, как по поводу того, в чём состоит высшее благо человека; по подсчётам Варрона существовало двести восемьдесят восемь школ, занимавшихся этим вопросом <…> Одни говорят, что наше высшее благо состоит в добродетели; другие – что в наслаждении, третьи – в следовании природе; кто находит его в науке, кто – в отсутствии страданий, а кто в том, чтобы не поддаваться видимостям…
Посмотрите, как мы ведем себя в Ираке. Мы строим школы и строим дороги, а потом кто-то взрывает школу, и мы строим новую, а потом кто-то взрывает дорогу, и мы отстраиваем ее заново. Но при всем этом мы не можем построить гребаную школу в Бруклине.
Вот у меня есть младший брат – большой фанат ваших фильмов, ему сейчас 16, он неважно учится в школе, не знает, куда поступать, и вообще чем заниматься в жизни. Вы могли бы дать ему хороший жизненный совет?
Я не против того, чтобы к нам кто-то приезжал. Но они должны вести себя в соответствии с общепринятыми нормами. Когда мы едем в Объединённые Арабские Эмираты, нам говорят, что не нужно куда-то ходить в шортах, женщинам не нужно ходить в открытой одежде, не надо употреблять на публике алкоголь. И мы этого не делаем. А у нас нормально не танцевать лезгинку на Манежной площади. И задирать женщин на улицах нельзя. У нас своих хамов и хулиганов достаточно. Они видят женщину в юбке и без косынки и считают, что имеют право её оскорблять. У меня есть жена и дочь, поэтому таким гражданам России я говорю: «Уматывайте к себе домой!» Мне всё равно, какой у них паспорт. Если мы поедем в Грозный, хотим мы того или нет, нам придётся соблюдать их правила и традиции. Я хочу, чтобы и здесь они соблюдали наши правила и традиции. Поэтому дело не в национальности. Если тот же чеченец вырастет в Москве и закончит московскую школу, он будет обычным москвичом, и ему в голову не придёт делать все эти вещи. Про азиатов же я вообще ничего не говорю, потому что с ними нет никаких проблем в Москве.
То, чему мы учились в школах и университетах, не образование, а только способ получить образование.
Жизнь — это школа, но спешить с её окончанием не следует.
Почему бы нам не учить наших детей в школе тому, что они есть? Мы должны сказать им: «Ты знаешь, кто ты такой? Ты чудо. Ты уникален. Во всем мире нет другого точно такого же ребенка. За миллионы лет не было точно такого же ребенка. Посмотри на свое тело. Что это за чудо – ноги, руки, умелые пальчики, то, как ты двигаешься. Ты можешь стать Шекспиром, Микеланджело, Бетховеном. У тебя есть способности ко всему. Ты – чудо!»
Мы не можем избежать деградации в одном отдельно взятом направлении – обучении студентов или в искусстве. Это неизбежно, если деградирует само общество. Школа пропала, традиция пропала. У нас, к сожалению, качество работы с актером на площадке сегодня не позволяет ему даже набрать опыта, необходимого для того, чтобы он следующий фильм сыграл лучше, чем предыдущий.
У меня был странный период: я учился в школе, но не проявлял интереса к занятиям. Раздумывал о поступлении в университет, и в то же время не хотел уезжать из Лос-Анджелеса. Я брал уроки актерского мастерства, ходил на прослушивания… В конце концов, я принял решение поступить в колледж и взять несколько открытых курсов. Это были не лучшие времена, когда практически не было работы, но, в то же время, они мне многое дали. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что, наверное, не достиг бы того, чего достиг, если бы не прошел через это. Именно тогда я понял, насколько важно для меня добиться успеха, стать востребованным актером. Все изменилось лишь два года назад. Да, быть может, в моей удаче был элемент случайности, но в то же время она была закономерной.
Когда мне было семнадцать лет, я поступил в цирковую школу. Но, слава богу, у меня хватило ума ее бросить. В противном случае, сегодня перед вами сидел бы клоун — злой, опасный и почти наверняка разочарованный.
Сегодня, когда посетил свою родную школу в Центарое, я вспомнил, как отказывался носить красный галстук. Это был мой детский протест против антирелигиозной кампании СССР.
И вообще, — начал он о чем-то другом, — история нас ничему не учит. Ты представляешь, что такое танковая война? Это великое переселение народов. Вот представь себе этих простых немецких механиков, молодых ребят, большинство из которых впервые выбрались так далеко от дома. Скажем, ты родился и вырос в небольшом немецком городке, ходил там в церковь, в школу, познал первую любовь, без особого интереса следил за политикой, за сменой канцлера, скажем. Потом началась война и тебя забрали в армию. Там ты прошел подготовку и стал танкистом. И начал продвигаться на восток, всё дальше и дальше в восточном направлении, пересекая границы, занимая чужие города, уничтожая вражескую технику и живую силу противника. Но всюду, ты понимаешь, всюду это были примерно такие же точно города и такие же точно пейзажи, как у тебя на родине. И люди по большому счету, ну, если не иметь в виду коммунистов и цыган, тоже были такими же, как у тебя на родине, и женщины красивые, а дети — непосредственные и беззаботные. И ты занимал их столицы, не особо заботясь о том, что тебя ждет дальше и куда завтра проляжет твой путь. И вот таким образом ты прошел Чехословакию, потом — Польшу и наконец въехал на своем танке сюда, в страну развитого социализма. И сначала всё шло хорошо — молниеносная война, стратегический гений твоих генералов, быстрое продвижение на восток. Ты более-менее беспроблемно пересек Днепр. И тут начинается самое худшее — неожиданно ты попадаешь в такую местность, где исчезает всё — и города, и население, и инфраструктура. И даже дороги куда-то исчезают, в этой ситуации ты даже им радовался бы, но они тоже исчезают, и чем дальше на восток ты движешься, тем тревожнее тебе становится. А когда ты наконец попадаешь сюда, — Эрнст широко обвел рукой воздух вокруг себя, — тебе вообще становится жутко, потому что здесь, за последними заборами, стоит отъехать метров триста от железнодорожной насыпи, заканчиваются все твои представления про войну, и про Европу, и про ландшафт как таковой, потому что дальше начинается бескрайняя пустота — без содержания, формы и подтекста, настоящая сквозная пустота, в которой даже зацепиться не за что. А с той стороны пустоты — Сталинград. Вот такая танковая война, Герман …
Десятки тысяч студентов вышли из школ бизнеса, где их учили, что думать не имеет смысла.
Храмы — это духовные школы, врачебницы, просветительные места, дорожные станции для путешественников неба, дома благотворительные, где оказываются нам величайшие благодеяния и пособия благодатные для приготовления к водворению на небо
Мне было очень любопытно изнутри изучить, как работает наша власть. Посмотреть взаимосвязи между региональными и федеральными органами, между региональными и муниципальными, как осуществляется коммуникация, где формируется запрос на те или иные решения. Как оно все устроено. В общем, увидеть собственными глазами, на самом ли деле оно так, как про это говорят. Действительно ли никто ничего не делает и все воруют. Очень скоро оказалось, что вот как люди про это думают, именно так оно и есть. Нельзя сказать, что чиновники ничего не делают — они ходят каждый день на работу. Просто большинство вещей, которыми занимается власть, совершенно бессмысленны. 90 % времени они сидят на совещаниях. Причем эти совещания никому не нужны. Самая большая проблема нашей власти, которую я увидел, или самая большая проблема населения, смотря с какой стороны посмотреть, — это то, что она бесполезна. Главный вывод, который я сделал: если в понедельник всех, кто пришел на работу в здание администрации Кировской области, забрали бы на Луну или они бы испарились, то в течение довольно долгого времени этого бы никто не заметил. Никто не стал бы жить хуже, наоборот, стало бы даже лучше. По-прежнему бы открывались школы и магазины, поступала бы горячая вода, все бы прекрасно работало без них. Это такая самозанятость.
В Азии слишком много Азии, она слишком стара. Вы не можете исправить женщину, у которой было много любовников, а Азия ненасытна в своих флиртах с незапамятных времен. Она никогда не будет увлекаться воскресной школой и не научится голосованию иначе, как с мечом в руках.
Я нисколько не верю, что все ключи к характеру следует искать в детстве. Три поколения русских жили в коммунальных квартирах и тесных комнатах, и когда наши родители занимались любовью, мы притворялись спящими. Потом была война, голод, погибшие или искалеченные отцы, огрубевшие матери, официальное вранье в школе и неофициальное дома. Суровые зимы, уродливая одежда, публичное вывешивание наших мокрых простынь в лагерях и принародное обсуждение подобных дел. Потом над лагерем взвивался красный флаг. Ну и что?
Благодаря Аш-Шафии прекратилось господство школы «мнения» над школой хадиса.
Папа, тебя вызывают в школу!
— Что случилось?
— Да ничего особенного. На уроке химии наша учительница смешала синюю жидкость с красной и получила зелёную. Мы подумали, что она ведьма, и сожгли её.
Для многих нормальных людей школьные годы — это счастливое детство. А я ненавидел свою школу. Школа была с продвинутым военно-патриотическим воспитанием.
Мой друг одно время начал выдвигаться во власть и даже стал начальником над школами какого-то округа Москвы. И будучи человеком предприимчивым, он решил там у себя поставить дело более рационально. Скажем, он быстро организовал производство предметов первой необходимости для школ. Лишив этим солидных прибылей несколько фирм, которые зарабатывали на их снабжении по более высокой цене. И вскоре его заместитель был застрелен в дверях своего кабинета. Очевидно, нанять киллера оказалось не очень дорого. После этого мой друг подал в отставку и вернулся в школу, где ранее работал.
Под именем нравственности мы разумеем не только внешние приличия, но и всю внутреннюю основу побуждений. Противоядием невежеству является образование, которым в школах должны быть напитаны души молодых людей.
Школа — это тренировка. Тренировка делает тебя совершенным. Но ведь никто не совершенен — так зачем ходить в школу?
Первую девушку, которая разбила мое сердце, звали Тина. Она была на пару классов старше меня. Мы повстречались в течение нескольких месяцев. Потом вдруг она потеряла ко мне интерес. Разве это не душераздирающе? Я был самым маленьким ребенком в школе, забавным парнем. Поэтому она встречалась со мной некоторое время, вот как это было.
Я их не боюсь. Я зверею. Я никого не боялся со времен школы, когда стоишь у стенки, а напротив школьный бычара: «Я тебя размажу» ну размажь, хули делать? Вот тогда было страшно». А когда мне полиция села на хвост, мне если и было страшно, то на другом уровне. Я не боялся, что они что-то смогут мне сделать: они так работают, что только самих себя выставили идиотами. Мне за страну стало страшно.
Как всякий нормальный английский школьник середины пятидесятых, я вырос в твердой уверенности, что Скотланд-Ярд неподкупен. А тут меня как шоры с глаз свалились. Но еще страшнее чем коррупция, была их невероятная некомпетентность. Вожатый отряда бойскаутов и то умнее. До чего тупые! А как подкидывают улику-найдут белый пакетик и кричат: «Ага, попался» Чистый Monthy Payton…
Они обзывали Билла в школе. Они дразнили его весь день. Но у него есть старший брат, который его защитит.
Школа — это мастерская, где формируется мысль подрастающего поколения, надо крепко держать ее в руках, если не хочешь выпустить из рук будущее.
Я хотел бы пойти в художественную школу. Мне бы очень хотелось узнать, как рисовать. Я хотел бы свободно говорить на испанском языке. Я хотел бы быть нейрохирургом.
Да мозги тебе промывают, и все. Никакого образования. Ничему не учат. Всему сам учишься. А они просто мозги тебе залечивают. Пытаются подогнать под общий уровень. Чтобы в итоге получилась одна общая масса, которой легко управлять. Они не любят личностей. Им не нравится, если кто-то высовывается. Если у тебя в средней школе появится собственное мнение, они просто вы*бут тебя за это.
Вообще-то я из хорошей семьи, но когда пришло время выбирать школу, я провалил экзамены во все приличные заведения и отправился учиться в Брикстон. Там я и узнал, какими бывают хулиганы. Я рос среди людей, которые даже сейчас кажутся мне жуткими до усрачки.
Когда вы в детстве катались на велосипеде, я сидел в построенной вами камере и смотрел в окно. Я разглядывал картинки в журналах и мечтал о том, что и я мог бы ходить в школу и на вечеринки, мечтал делать все то, что делали вы. Но все напрасно. А теперь я так рад, так рад, братья и сестры, что я — это я!
Чтобы стать хорошим поэтом, не нужно учиться поэзии. Система образования нужна тем, кто конкретно собрался работать, например, врачом. В школе учился нормально, и если б надо было, поступил бы хоть куда. Хоть в Оксфорд. Я добиваюсь того, чего хочу, и нет таких препятствий, чтобы достичь любой цели вообще, и это каждого касаемо. И поэтому каждый получает ровно то, чего ему и надо. То, что называется, «так ему и надо».
Я прошел длинный путь, долго пробивался, учился, четыре раза поступал на актерский факультет и поступил в Школу-студию МХАТ. А когда поступил, то понял, что ошибся дверью, что это не совсем моя профессия.
Тот, кто не научился искусству доказательства в школе, неспособен отличить правильное рассуждение от неправильного. Такими людьми могут легко манипулировать безответственные политики. Результатом может стать массовый гипноз и социальные потрясения. Лев Толстой писал, что сила правительства основана на невежестве народа, что правительство знает об этом и потому будет всегда бороться против просвещения народа.
Я ненавидел школу. Ненавидел её.
В школе говорили, что за каждый плохой поступок мой ангел отходить на один шаг назад. Так вот, мой ангел в нескольких километрах от меня!
Я прекрасно помню свою первую любовь: мы вместе учились в школе, и это была первая девчонка в классе, у которой выросли сиськи.
Тема платков подбрасывается, чтобы отвлечь внимание общества от реальных проблем школы. Наркомания, пьянство, преступность, систематические посягательства преподавателей на половую неприкосновенность детей… Вот что должно беспокоить всех, кто воюет с хиджабами.
Я был послушный и забито-образцовый советский ребёнок – четвёрки в дневниках были абсолютно недопустимы, и по последствиям приносили мне настоящие психологические травмы. Поэтому и в музыкальной школе поначалу я прилежно и усидчиво вытыкивал на купленном мне дешёвом пианино Чернигiв нудного Майкапара и ненавистного Черни.
Школы выполняют те же социальные функции, что и тюрьмы и сумасшедшие дома — они определяют, классифицируют, управляют и регулируют людей.
У всех было беззаботное время: прийти из школы, сделать уроки, пойти гулять, — в это время мы работали. Конечно, нам тоже хотелось быть как все, но, с другой стороны, мы безумно рады тому, что случилось. Сейчас эти люди так и сидят на лавочках и пьют пиво. Не знают, чем себя занять.
Мы все воспитаны на классических постановках и в школе занимались только и только классикой. Для меня путь переключения в современную хореографию был достаточно тяжёлым. Технические сложности есть везде: и в классике, и в современной хореографии. Но это не самая большая проблема. Важно понять мысль хореографа.
На самом деле рояль этот принадлежал Якову Семёновичу <Друскину>, и когда Яков Семёнович свою пианистическую карьеру закончил, а публичной <карьеры> у него фактически не было, то есть, была, но публикой её был Даниил Иванович Хармс, который сидел рядом с этим роялем, или (как говорил Михаил Семёнович) Шурка Введенский, с которым он в школе сидел за одной партой. <…> Вот это была публика. Рояль принадлежал Якову Семёновичу, а следовательно, всему этому кругу: Хармсу, Введенскому, прежде всего, Липавскому тоже, и этот рояль был в их распоряжении.
Ни разу еще слабый пол не показал нам примера этого, и по единодушному мнению всех философских школ древности, женщин здесь приходится исключить.
Я еще в школе усвоил, что нельзя выдумать ничего столь оригинального и маловероятного, что не было бы уже высказано кем-либо из философов.
«Достаю из жо** палец, Было мне тогда лет двадцать. Помню, как в школе опускали,З**ротов на бутылки сажали» — Вспоминаю (feat ZNX GNG)
— Что цените в женщине?
— В женщине я, наверное, ценю её отношение к семье. Это — поддержание семейного очага, умение приготовить, помыть полы, постирать, отправить ребенка в школу, помочь приготовить уроки. Женщина должна быть красива, она должна быть любима мужчиной. И он должен её одеть-обуть, чтобы она была, как картинка, не зависела от денег.
Вы не будете получать 60 000$ в год сразу после школы. Вы не станете вице-президентом компании со спутниковым телефоном в машине, прежде чем Вы заработаете на них.
Мать всех битв — начальная школа.
Искусству пошло бы на пользу: меньше школ и больше школы.
Лучшая школа дисциплины есть семья.
Поражение — школа, из которой правда всегда выходит более сильной.
Мир — хорошая школа, но учиться всему приходится у себя самого.
Смотришь на заработки певцов и спортсменов и понимаешь, что главные предметы в школе — это пение и физкультура.
Если бы Иисуса казнили двадцать лет назад, дети в католических школах носили бы на шеях вместо крестов маленькие электрические стульчики.
С ума девка сошла! Нет бы в школе остаться. В тепле тетрадки перебирать. Подавай ей вшивых детёв всякого отребья.
(c) Матвей Лебедев, "Чертов интернат"
Нравится вам это или нет, но последний век или два экономически разумно именно то, что мужчина зарабатывает на хлеб, женщина копается в дерьме, обеспечивая ему безопасное убежище в бессердечном мире, а дети строем идут в молодёжные концентрационные лагеря, называемые «школами»
Когда я учился в школе, учителя часто говорили, что я закончу электрическим стулом.
Большинство вещей, которые даются вам в школе, они с одной стороны верны, но они могут не соответствовать той действительности, в которой вы будете жить. Вы будете жить и… ну, и понимать, что вас ***али. Поэтому старайтесь немножко адаптивные свои способности развивать.
Мое истинное лицо? Я — это просто я… Я и отец, и сын. У меня есть друзья, подруга, мы живем в красивом доме за пределами Лондона со средней площадью, я обучался в хороших школах. Потом я стал актером, имел проблемы с алкоголем и наркотиками, был успешным, а завтра, кто знает. Я это я, на самом деле. Это мое истинное лицо.
До сих пор школы не приучают учеников, подобно молодым деревьям, распускаться из собственных корней; скорее они приучают их привешивать к себе сорванные на стороне ветки… А между тем основательное учение человека есть дерево с собственными корнями, которое питается собственными соками, и поэтому всегда живёт, зеленеет, цветёт и приносит плоды.
Преподавание религии, закона божьего, чего-то такого в школах абсолютно недопустимо. Другое дело, если в школе будет история религии. У нас светское государство, и в школе нельзя иметь что-то религиозное. Православными церковь считает всех крещённых. А это абсолютно неверно. Ведь детей зачастую крестят без их согласия, в младенческом возрасте. Как ребёнок может выбирать религию? Я сам атеист, мой отец был верующий, когда мне было десять лет, я тоже сказал, что я верующий. Я же не понимал ничего. А преподавая религию в школах, эти, мягко говоря, сволочи церковные хотят заманить души детей. Представьте, детям вбивают с малых лет в голову, что бог создал человека, а потом у них будет урок биологии, на котором они узнают, что есть эволюция. Это абсурд.
Я еще не решил, кто я или что я. Мне дали имя и номер и посадили в камеру. Я жил в камере с именем и номером… Я никогда не ходил в школу, поэтому так и не научился уважать грамоту, не научился ни грамотно писать, ни хорошо читать. Поэтому я и остался в тюрьме.
Странное сейчас состояние. От школы — ощущение бреда, как будто приснилось в страшном сне. Временами ощущение полного своего ничтожества. Иногда, как будто холодные и теплые ветры столкнулись во мне, и столб воздуха завертелся в душе.
В школе тебе сначала преподают урок, а потом заставляют пройти тест или испытание. В жизни ты сначала проходишь через испытание, из которого должен вынести урок.
Вспомните, как реагировали местные жители на теракт в Манчестере и на пожар в Grenfell Tower. Они договаривались обо всем в соцсетях, бросали все дела и спешили на выручку. Хотя события были ужасными и душераздирающими, у меня аж теплело на сердце от того, что люди все еще способны на эмпатию. Я, кстати, отвечаю за образовательную программу в Ирландии, которая предполагает изучение эмпатии как предмета в школе. Этому можно учить с ранних лет, ведь это не эмоция, а свойство миропонимания, различное для каждого человека.
Любить свою семью, свои впечатления детства, свой дом, свою школу, своё село, свой город, свою страну, свою культуру и язык, весь земной шар необходимо, совершенно необходимо для нравственной осёдлости человека. Человек — это не степное растение перекати-поле, которое осенний ветер гонит по степи.
Вы громко и злобно кричите, что нужно выбросить преподавание веры из школы. Пусть-де молодежи вдоволь рассказывают о кровавом Нероне и изувере Калигуле, только чтобы не упоминали о спасительном имени Иисуса Христа.
В Японии сегодня растет недовольство нынешней системой образования, которая вынуждает учащихся тратить слишком много времени на натаскивание к экзаменам, чтобы попасть в престижные школы. Такая система не оставляет им достаточно времени для экспериментирования и самостоятельных размышлений. Эта система хорошо служила нам до сих пор, но сейчас изучаются пути, позволяющие сделать ее более эффективной и более соответствующей новому времени, в котором мы живем.
Когда государство начинает бороться с подростковой преступностью и наркоманией, оно забывает самое главное: бороться с этим невозможно, но можно сделать футбольные школы и высшее образование доступнее, чем крэк и уличные банды.
До того, как мы захотели снимать, мы хотели увидеть. В этом уникальность «новой волны». Границ не существует. Люди сами их придумывают, а значит, их можно разрушить. В этом смысле «новая волна» была достаточно уникальна, этим она отличалась от остальных групп и школ.
Если жизнь – школа, то принятие решений – экзамен. И мы сдаем их всю жизнь.
Если вы не будете ходить в среднюю школу, то определенно попадете в тюрьму.
Как ты там, 569-я школа? У меня всё нормально, дела идут ровно. Идут годы, новые знакомые мутят воду — мы разной масти, но из одной колоды
«В школе милиции аншлаг, фиеста: 25 человек на одно место!» — Демократия, Мент, Не верь звёздам