Когда тягалась с силой красота,
Не в каждом споре сила побеждала,
Порою с глади шелка неспроста
Соскальзывало острие кинжала.
Над миром глупость властвует, и это
Для всех столетий общая примета. С ней не воюет ни один закон,
Хоть в рубище, хоть в шелк она одета. Но в мир, где правит глупость, как судью,
Бог посылает иногда поэта. Не только для того, чтобы он пел,
Как птица на ветвях в разгаре лета, Но чтобы в царстве глупости и тьмы
Он был носителем ума и света.
Умей ценить это, Нора.
Роскошь – не деньги, роскошь – это умение ценить лопающиеся у тебя в стакане хризантемки, перевязанные шелком и тонкими веточками сладковатых личи.
Роскошь – это умение ценить кровать, выставленную под весеннее, военное небо лишь для красоты мгновения
и атмосферного
завтрака.Роскошь – это умение наслаждать господа твоего.
Того, кто дает тебе будущее.
Что было трудным для других, легко мне доставалось:
Прелестный лик, и стройный стан, и вина дорогие.
Я сердце превратил свое в сокровищницу песен,
Моя печать, мое тавро – мои стихи простые.
Я сердце превратил свое в ристалище веселья,
Не знал я, что такое грусть, томления пустые.
Я в мягкий шелк преображал горячими стихами
Окаменевшие сердца, холодные и злые.
Мой слух всегда был обращен к великим словотворцам,
Мой взор красавицы влекли, шалуньи озорные.
Забот не знал я о жене, о детях, о семействе.
Я вольно жил, я не слыхал про тяготы такие.
О, если б, Мадж, в числе повес меня б тогда ты видел,
А не теперь, когда я стар и дни пришли плохие.
О, если б видел, слышал ты, как соловьем звенел я
В то дни, когда мой конь топтал просторы луговые,
Тогда я был слугой царям и многим – близким другом,
Теперь я растерял друзей, вокруг – одни чужие.
Теперь стихи мои живут во всех чертогах царских,
В моих стихах цари живут, дела их боевые.
Заслушивался Хорасан твореньями поэта,
Их переписывал весь мир, чужие и родные.
Куда бы я ни приходил в жилища благородных,
Я всюду яства находил и кошели тугие.
Я не служил другим царям, я только от Саманов*,
Обрел величье, и добро, и радости мирские,
Мне сорок тысяч подарил властитель Хорасана,
Пять тысяч дал эмир Макан – даренья недурные.
У слуг царя по мелочам набрал я восемь тысяч,
Счастливый, песни я слагал правдивые, прямые.
Лишь должное воздал эмир мне щедростью подобной,
А слуги, следуя царю, раскрыли кладовые,
Но изменились времена, и сам я изменился,
Дай посох: с посохом, с сумой должны брести седые.
…в японском халатике красного шелка, в тройном ожерелье из рубинов, в золотых широких браслетах на обнаженных руках, — на него глядела круглыми сияющими глазами его невеста, та самая девочка-женщина, с которой он уже уговорился полгода тому назад обменяться шариками из риса!
Православная церковь? Я теперь с этим словом не могу уже соединить никакого другого понятия, как несколько нестриженных людей, очень самоуверенных, заблудших и малообразованных, в шелку и бархате, с панагиями бриллиантовыми, называемых архиереями и митрополитами, и тысячи других нестриженных людей, находящихся в самой дикой, рабской покорности у этих десятков, занятых тем, чтобы под видом совершения каких -то таинств обманывать и обирать народ.
Имеющие терпение способны создавать шелк из листьев и мед из розовых лепестков.
Эта музыка не калечит,
Болевой вызывая шок –
Она легче –
Её на плечи
И несешь за собой, как шелк.
Чжуан-цзы: Я слыхал, что в Чу есть священная черепаха, которая умерла три тысячи лет назад. Правитель завернул ее в шелк и положил в драгоценный ларец, а ларец поставил в храм предков. Что бы предпочла черепаха: быть мертвой, но чтобы поклонялись ее костям, или быть живой, даже если бы ей пришлось волочить свой хвост по грязи?
Сановники, отправленные правителем Чу с приказом возложить на Чжуан-цзы бремя государственных дел: Конечно, она предпочла бы быть живой, даже если бы ей пришлось волочить хвост по грязи.
Чжуан-цзы: Уходите прочь! Я тоже буду волочить хвост по грязи.
Нет в шелках благодати
тихой,
что есть в сердце
нашедшем,
кого любить.Благословенны воины твои,
что несут
в чернобурках,
во власянице ли,
мечом, посохом, кровью,
но несут глине бесформенной
дыхание твоё.И оживает глина.
И становится меньше грязью, больше – подобием твоим.
Смотри, Господи,
вот я,
а вот честь моя,и отныне имя ей —
верность.
Работа у тебя трудная, я это знаю. Твое тело прикрыто лишь куском шелка.
Тупице подносить стихов святое зелье —
Что наряжать осла в шелка и ожерелье.
Стоишь и за стихом читаешь пышный стих,
А честь твоя меж тем стекает на пол с них…
Не стыдно ли тебе великое слагать
И славословье лить и в каждом слове лгать?
И вот надменный шах до облака раздут, —
А ты награды ждешь за этот рабский труд?
Не открывай же уст для пошлой суеты,
Не оскорбляй того, кто ищет красоты.
Ведь в шуме слов твоих стиха такого нет,
Чтоб заключались в нем раздумье и совет.
Они ведь рождены во имя серебра!
Так и не жди от них пи света, ни добра.
Ни трепета любви, ни скорби, ни веселья
Не сыщешь ничего в ослином ожерелье.
Однажды песню спел на склоне лет
Дервиш* индусский — суфий* и поэт. В той песне пелось: «Червь ничтожный создал
Тяжелый шелк, в который ты одет. И злато, услаждающее взор твой,
Из темных недр извлечено на свет. Возникшее из тьмы во тьму стремится,
Недолговечен ни один предмет. Нетленен только дух, рожденный светом,
Ему вовеки окончанья нет. Рожденный светом, он стремится к свету,
Смерть побеждая, оставляя след».