Юмор — это дар попадать в яблочко. Сатира — искусство за него брать
Влюбленный спросил меня: «Пишешь газели, как прежде писал?»
«О нет! – я ответил. – Не нужно мне больше хулы и похвал». «Что так?» – он спросил. «Заблужденья ушли, – так я молвил в ответ. –
Тому, что ушло безвозвратно, возврата из прошлого нет. Слагал я газели, касыды, сатиры писал без числа,
Затем что влюблен был, и алчен, и ненависть в сердце жила. Один не заснет, не задремлет, все ночи гадает над тем,
За чей ему счет поживиться, где взять ему лишний дирхем; Другой распростился с покоем, все дни размышляет о том,
Как сахарный рот возвеличить, как локон прославить стихом; А третий, как пес одряхлевший, желает и ждет одного:
Чтоб враг ему в лапы попался, который слабее его. От этих трех псов шелудивых избавь, милосердный Господь,
Мою изнемогшую душу, мою полоненную плоть! Газели, касыды, сатиры, – навек позабыть их дозволь!
Доколь мне насиловать сердце, свой ум угнетать мне доколь? Метанье словесного сора пристало ль мужам, Анвари?
Коль некогда слыл ты болтливым, тем строже уста затвори! На путь благодатный спасенья ступи одинокой стопой,
Два три мимолетных мгновенья – и кончится искус земной!»
Сатира страшнее проклятья. Не так давно я понял, почему в Средние века правители больше боялись бардов, чем колдунов или ведьм. Предположим, ты прогневал ведьму, и она прокляла тебя. Что произойдет? Сдохнет пара кур, скиснет молоко или кто-то из твоих детей родится с заячьей губой. Ничего такого. Но если ты прогневал барда, он обернет против тебя не проклятие, а сатиру. Он выставит тебя в глазах окружающих тупым жирным словоблудом, и ты надолго останешься таким для своего окружения, своих родных и самого себя. А если тебе попался особенно умелый бард, то и через триста лет после твоей смерти люди будут смеяться над тем, каким нелепым ублюдком ты был при жизни.
Юмор — это когда страшное смешно, сатира — когда смешное страшно.
см. Николай Щербина, «После чтения одной Элегии-оды-сатиры», 1854
Сатирик, конечно, имеет много прав. Только не право быть идиотом или подлецом. Кроме того, объект сатиры тоже имеет кое-какие права. Например, право не подвергаться оскорблениям, право на человеческое достоинство, на свою религию и святыни. И суть профессии сатирика совсем в ином. В том, чтобы защищать добро и противостоять злу, чтобы делать мир лучше.
Сатиры смелой властелин
Иногда сатире приходится восстанавливать то, что уничтожил пафос.
Бернард Шоу с виду похож не то на Господа Бога, не то на весьма злокозненного сатира, который за свое тысячелетнее существование утратил все слишком естественное. По совести говоря, я его боялся. Слушать его — наслаждение, пронизанное страхом.
Сатира — как бритва: со временем теряет остроту.
В комедиях подразумеваются либо шутки, либо ситуации, либо гэги, или та же самая сатира. Причём алкоголь, или свадьба, или охота, или другое событие, с коим связано злоключение персонажей, не главное действующее лицо. Всё делается не ради показа самого события. Ну свадьба. Ну да, ведут себя, как некоторые люди на свадьбах, но не это самое главное. Самое главное — почему это называют комедией? То, что персонажи похожи на реальных людей? Когда юмор стал заключаться в копировании реальности?
Повесть была написана как сатира на строй общества США. Просто как-то так получилось, что после развала СССР наша страна в некоторых аспектах переняла этот капитализм, извратила его с ног до головы и в конечном счёте превратилась в причудливую пародию на него. Неспроста о «Незнайке на Луне» вспомнили именно в 90-х, когда Россию одновременно с коммерцией, рекламой и поп-культурой Запада наводнили бандитизм, олигархия, коррупция и прочие сомнительные прелести. И пока что с каждым годом в «Луне» всё больше и больше узнаётся одна большая страна в её нынешнем положении.
Юмор — это наша зарплата. Сатира — попытки на неё прожить.
Никакая религия больше не в состоянии обуздать похоть маленьких властелинов земли, они безнаказанно глумятся над вами, их кони топчут ваши посевы, и дочери ваши голодают и продают цветущее тело грязному парвеню, все розы этого мира становятся добычей ветренного племени игроков на бирже и привилегированных лакеев, и от высокомерия богатства и власти ничто не защитит вас — кроме смерти и сатиры.
Сатира воюет с недостатками, а юмор с ними примиряет.
Сатира — своеобразное зеркало, в котором каждый, кто смотрит в него, видит любое лицо, кроме собственного.
Бывают времена, когда сатире приходится восстанавливать то, что разрушил пафос.
В городе жило загадочное существо — Тептёлкин. Его часто можно было видеть идущего с чайником в общественную столовую за кипятком, окруженного нимфами и сатирами. Прекрасные рощи благоухали для него в самых смрадных местах, и жеманные статуи, наследие восемнадцатого века, казались ему сияющими солнцами из пентелийского мрамора. Только иногда подымал Тептёлкин огромные, ясные глаза свои — и тогда видел себя в пустыне.
Сатира поднимает людей на борьбу: только одних — против недостатков, а других — против сатириков.
Всё становится более утончённым: музыка когда-то была шумом, сатира — пасквилем, и там, где сегодня говорят «будьте любезны», некогда давали затрещину.
Сатира — это своего рода стекло, в котором зрители, как правило, открывают лицо каждому, кроме своего.
Сатира более раздражает, нежели исправляет.
Всё это вызывает в памяти воспоминания о немного смешно. Это был фашизм, который хорошо вeл. Фашизм был запрет сатира, что в цивилизованной и демократической страны должны быть абсолютно свободны от политического контроля, потому что сатира не имеет ничего общего с политикой, даже если он насмехается над политикой, но вы знаете, что это сатира. И каждый демократический режим серьезно и принять сатиру, как мы принимаем карикатуры. Это был Муссолини, которые не терпят. И вот они думают, что «почистить сарай», «Мы сделаем начисто». Но этот язык, г-н Фини, который вдохновил его? Это напоминает нам, что мы хотели забыть. Это неправильно, это дубинкой. Итальянцы не знают, как идти на право без попадания в клуб. […] На RAI сделает начисто, они уже объявлены. Но как вы определяете, что демократическая партия заявляет: «Когда мы будем у власти, мы сделаем начисто?»
Я культивировал «аристократическое удовольствие: не нравиться публике», как называл это поэт Шарль Бодлер. И, надо признаться, я в этом преуспел! Я не люблю образцовых персонажей, мне милее антигерои: Вертер Гете, Адольф Бенжамина Констана, Дон Кихот… Я пишу сатиру, а ее принимают за автобиографию, и наоборот. Возможно, от этого возникают недоразумения.
Инвалид сатиры и юмора.
Сатира никогда не может сдать экзамен — в жюри сидят её объекты.
Я всей душой за сатиру. Она нам необходима. Люди слишком серьезно ко всему относятся. А мне кажется полезным втыкать иголки в задницы епископов.