А утром из дому выхожу, гляжу — мой на огороде бревно таскает и цалует его!
Я: «Ты чё, допился совсем, что ли?».
Он: «А чё, может, я тренируюсь… Может, я тебя сегодня на речку на руках попру. Чё стоишь — иди ромашки заготавливай!»
Я ему: «Так неужто ты любишь меня?»
Он: «А чё, что ж я хуже негра, что ли? Что ж я, ёксель-моксель, бабу свою не допру, что ли? Что ж я, лапоть драный, собаку за ухом чешу, что ж бабу свою почесать не смогу, что ли?»
Отшельником живу, Екатерининский канал 105.
За окнами растет ромашка, клевер дикий,
Из-за разбитых каменных ворот
Я слышу Грузии, Азербайджана крики.
Из кукурузы хлеб, прогорклая вода.
Телесный храм разрушили.
А вот ромашки я тобою мять не стал бы.
Мне холодно — знаешь?
Мне холодно — слышишь?
… Дорога лесная
В стенах, да без крыши.
А небо дыряво,
А с небушка каплет…
У мутной канавы я бросила грабли.
Холодные капли
Текут под рубашку,
Озябшие пальцы терзают ромашку.
Ромашка сказала:
— Не любит… Я знаю!
Ни фей, ни русалок —
Дорога лесная!
Мне все по плечу,
Я не думаю плакать,
Но снова кричу
В эту зыбкую слякоть,
Чтоб крик поднимался
Все дальше, все выше.
— Люблю тебя! Знаешь?
Люблю тебя, слышишь?!
И гадание на ромашках становится подсудным делом.
… Замлела я вся, бабы! Это же он в первый раз мне по-человечески в любви признался. Схватила я его на руки вместе с бревном! Иду по улице! Его целую! Бревно целую! А бабы из окон повылупливались — завидывают! А как на поле ромашковое вышли, гляжу — Нинка своего на закорках тащит. Тамарка своего батогами гонить. Даже Федотовна старика своего на тележке прёть! И все целуются — обнимаются! Мужики ромашки рвут и в бошки себе втыкивают! А ночью такой визг по деревне стоял — соловьи заслушались, собаки на луну завыли, петухи утро проспали, а в коровах молоко прокисло. Вот оно что любовь!
Зимний лес – гулкое, как выстрелы, карканье ворон, снег с еловой ветки, упавший за шиворот, следы, в которых не видно дна, пар от мокрых рукавиц и параллельные, то и дело пересекающиеся кривые лыжных следов; весенний лес – запах черной, еще мерзлой, земли, текущий во все стороны, захлебывающийся талой водой, ручей, тонкая белая полоска синей от холода кожи между свитером и джинсами, а на ней крупные пупырышки, которые только губами и можно растопить; летний лес – горячие капли золотистой смолы на медной коре, волосы, пахнущие шашлычным дымом, белый, в ромашках, сарафан, испачканный красным сухим вином и щекочущая сосновая иголка, которую никак не достать, если не расстегнуть две тысячи мелких, как божьи коровки, пуговиц, стремительно расползающихся под пальцами по спине и груди
Папа называл маму Ромочка или Ромашка.
Под дубком зашуршала трава, и, резко хлопая на подъеме, взлетел выводок тетеревов — матка, молодой, второй, третий, седьмой. Люба скусила последний лепесток ромашки и пошла к Никите.
— Дурочка, — сказал он, — все равно не спрячешь.
Любит? не любит? Я руки ломаю
и пальцы разбрасываю разломавши
так рвут загадав и пускают по маю
венчики встречных ромашек
Мораль вывожу не за тем, чтоб смутить
Пастушек, невинных бедняжек,
Мне просто досадно по лугу бродить,
Когда он лишился ромашек.