Некоторые лозунги митингов вызывают недоумение. Например: «За честные выборы». Ну какие честные выборы! Это мне напоминает, например: люди играют в вист, заходит известный шулер, вынимает колоду, садится. Игроки говорят: «У него краплёная колода.»
Историю переписывали до такого состояния, что даже сами историки в недоумении насчет того, что означает слово «история».
Мама рассказывала нам о России с её заснеженными лесами: «… а ещё мы лепили из снега снежных баб и нахлобучивали на них шляпы, которые крали у прадедушки…» Я смотрела на неё в недоумении. Что такое снег? Почему баб надо лепить? И главное: что это за штука — «прадедушка»?
Глупость вызывает не физический дискомфорт,а лишь недоумение.
Западные феминистки приезжают к нам со своими идеями: женщина, как и мужчина, должна подняться в небо, пойти в море… А в ответ – недоумение. Нашей девушке уже не хочется на трактор, ей хочется посидеть на подушке с бантиком.
В Индии> очевидная множественность богов вызывает недоумение, на первый взгляд, но сейчас вы обнаружите, что они — всё же один Бог в разных аспектах, функциях и даже полах. Всегда существует один совокупный Бог, который не поддаётся персонификации. Это делает индуизм самой толерантной религией в мире, потому что этот трансцендентный Бог включает в себя всех возможных богов… Индуизм настолько упруг и тонок, что закоренелый методист и самый грубый идолопоклонник одинаково чувствуют себя в нём как дома.
В Москве можно выйти на улицу одетой как Бог даст, и никто не обратит внимания. В Одессе мои ситцевые платья вызывают повальное недоумение — это обсуждают в парикмахерских, зубных амбулаториях, трамвае, частных домах. Всех огорчает моя чудовищная «скупость» — ибо в бедность никто не верит.
Меня долгое время считали легкомысленным придурком. Я действительно не образован, не следую общепринятым правилам поведения. Правда, что в самом начале я продвигался ощупью, как слепец. Но по прошествии многих лет я за всё сполна рассчитался – ведь платить надо за всё! – и обрёл «второе зрение». И внезапно – ты заметил? – прекратились все насмешки. Вчерашние шутники лишь в недоумении покачивают головами.
Великое мгновенно разверзает в нас бездну недоумения и непонимания.
Я долго размышлял над загадкой личности Катаева. Какие силы заставляют этого человека добровольно совершить то, от чего всеми правдами и неправдами уклоняются другие, причём — не диссиденты, не герои, а нормальные рядовые люди, которые не желают быть пугалом в глазах окружающих.
Я пребывал в недоумении, пока один из друзей-литераторов не объяснил мне.
— Пойми, — сказал он, — Катаев действует искренне. Когда он участвует в травле Солженицына или Сахарова, он действует, как это ни жутко звучит, по велению сердца… Сделай опыт, — продолжал мой друг, — поставь себя на место Катаева. Ведь он рассуждает примерно так. «Литературных дарований у меня от природы не меньше, чем у Солженицына. Во всяком случае наши таланты соизмеримы. При этом Солженицын лет восемь сидел в тюрьме, переболел раком, писал что ему вздумается, клал на все литературное начальство, и в результате — у него мировая известность, Нобелевская премия, поместье в Вермонте, и фотографии этого типа красуются на первых страницах западных газет, а я, Катаев, всю жизнь служил режиму, коверкал свои произведения, наступал на горло собственной песне, сочинял всякое конъюнктурное барахло вроде романа «Время, вперёд!», и в результате, что у меня есть? Коллекция зажигалок, машина и дача в Переделкине, которую в любой момент начальство может отобрать!..»
Только посмотрите на нас. Всё задом наперёд и вверх ногами. Врачи разрушают здоровье, юристы разрушают правосудие, университеты разрушают знание, правительства разрушают свободу, основные СМИ разрушают информацию, а религии разрушают духовность. Мы живём в перевёрнутом мире! Почему всё вверх ногами, всё задом наперёд?! Почему существуют миллиарды сбитых с толку людей, которые не понимают, кто они, где они, зачем вообще им дана эта жизнь? Мир кажется невообразимым клубком из путаницы, сложностей и недоумения. Но он именно таков, когда у нас нет координат, соединяющих вещи вместе.
Напрасно будем обвинять, что будто бы живущие с нами и окружающие нас мешают и препятствуют нашему спасению или совершенству духовному… неудовлетворительность наша душевная и духовная происходят от нас самих, от нашего неискусства и от неправильно составленного мнения, с которым никак не хотим расстаться. А оно-то и наводит на нас и смущение, и сомнение, и разное недоумение; а все это нас томит и отягощает, и приводит в безотрадное состояние. Хорошо было бы, если бы мы могли понять простое святоотеческое слово: аще смиримся, то на всяком месте обрящем покой, не обходя умом многие иные места, на которых может быть с нами то же, если не худшее.
Словом, он уединился совершенно, принялся рассматривать Рим и сделался в этом отношении подобен иностранцу, который сначала бывает поражен мелочной, неблестящей его наружностью, испятнанными, тёмными домами, и с недоумением вопрошает, попадая из переулка в переулок: где же огромный древний Рим?
Иногда я испытываю недоумение от слов тех людей, которые утверждают что я их разочаровал — поскольку все сказанное или написанное мною, было вовсе адресовано не им.
…Современный переворот научной мысли следует, как естественный результат великих революций прежних эпох в истории науки. Специальная теория относительности Эйнштейна, которая разъясняет неопределенность сети пространства и времени, венчает дело Коперника, впервые заставившего нас отказаться от нашей привязанности к геоцентрическому взгляду на природу; общая теория относительности Эйнштейна, которая вскрывает кривизну или не-Евклидову геометрию пространства и времени, развивает дальше зачаточные мысли некоторых астрономов прежних времен, впервые усмотревших возможность того, что их существование покоится на чем-то не плоском. Эти прежние революции являются еще и теперь для нас в детстве источником недоумений, которые мы скоро переростаем; и наступит время, когда изумительные открытия Эйнштейна подобным же образом станут общим местом для образованного человека.
Человеческая жизнь – оптимальные условия для проявления свободной воли. Но существуют ограничения (основанные на использовании свободной воли в прошлом – сделанных ранее выборах). Почему мы вынуждены (связаны) против своей воли переживать какой-либо опыт? – Карма: действие и противодействие. Ученые говорят: «На каждое действие существует равное и противоположно направленное противодействие». Звучит просто (самоочевидно), но выводы – запутаны. Особенно если мы представим себе, как мы взаимодействуем с другими, как мы действуем и противодействуем в отношении их… Испытывая недоумение от разочарования, даже верующие негодуют: «Как Бог допускает это!» Скорее, как Он может не допустить (иначе Он сковал бы свободную волю). Несомненно, у Бога (Бесконечного) должны быть более важные дела, чем причинение бессмысленных страданий членам Своей большой семьи (ограниченному).
Нотки презрения и недоумения звучат по адресу Мусоргского в «Летописи» Римского-Корсакова — считалось, что он ничего не умеет докончить и завершить, что он забулдыга (Эдгар По был тоже забулдыгой), да ещё одержимый манией величия. Одним словом, он был мытарем среди праведных и приличных фарисеев. <…
Из множества оскорбленных сердец и попранных чувств Госдума избрала для защиты «религиозные чувства верующих». Забота о чувствах верующих, о чувствах одной из всех социальных групп граждан вызывает недоумение. Или верующие, как оранжерейные цветы, в новое время нуждаются в парниковых условиях?
Не удивление, а недоумение и печаль суть начало философии.
Есть две России, и уходит это раздвоение корнями своими далеко, далеко вглубь, по-видимому, к тому, что сделал Пётр, — сделал слишком торопливо и грубо, чтобы некоторые органические ткани не оказались порваны. Смешно теперь, после всего на эти темы написанного, к петровской хирургической операции возвращаться, смешно повторять славянофильские обвинения, да и преемственность тут едва намечена, и, думая о ней, убеждаешься, что найтидля неё твёрдые обоснования было бы трудно. Есть две России, и одна, многомиллионная, тяжёлая, тяжелодумная, — впрочем, тут подвёртываются под перо десятки эпитетов, вплоть до блоковского «толстозадая», — одна Россия как бы выпирает другую, не то что ненавидя её, а скорей не понимая её, косясь на неё с недоумением и ощущая в ней что-то чуждое. Другая, вторая Россия… для неё подходящих эпитетов нашлось бы меньше. Но самое важное в её облике то, что она не сомневается в полноправной своей принадлежности к родной стихии, не сомневается и никогда не сомневалась. Космополитизмом она не грешна: «космополит — нуль, хуже нуля», сказал, если не изменяет мне память, Тургенев в «Рудине.»