…>К Путину я отношусь как к объекту изучения. Так же, как я отношусь ко многим другим. Путин, несмотря ни на что, — мой президент, хотя я сам за него не голосовал. Это президент моей страны, и я всегда стараюсь вслушиваться в то, что он говорит. По образованию я историк и я хочу понять его мотивы: я вижу, что он делает, но хочу осознать, почему. Его политика влияет на меня, в отличие, скажем, от президента Франции или США. Я не разделяю его политику. И говорил ему об этом неоднократно. А как человек он мне чрезвычайно любопытен. Я за ним наблюдаю — это часть моей работы. Вижу, как он изменился за эти восемнадцать лет у власти. Как мне кажется, он стал более нетерпимым, более закрытым, абсолютно одиноким. Но с ним все равно интересно разговаривать. У Путина отличная память, он помнит массу вещей, которые ты знал, но забыл.
Мне представляется, например, что о моём писательстве можно написать книгу, которая была бы вообще обособлена от литературной почвы, а говорила бы, что я исполняю роль антенны, которая с упреждением выхватывает открытия или обороты научной мысли в области фундаментальных понятий.
<…> если считать, что я величина первого класса, то и заниматься мной должны величины того же самого класса. А на деле те, кто принимался за мое творчество, всегда стаскивали меня вниз. Только становилось ясно это позднее. Если кто-то восторгался Лемом, то потом оказывалось, что прежде всего его восхищают летающие тарелки, а литература находится на четвёртом плане. <…>
Я думаю, что если бы нашелся такой странный историк литературы, который закопался бы во все эти <польские публикации обо мне> и лишь потом взялся за мои книги, то он вынес бы картину величайшего сумбура и «запутанности» в голове. Кроме рецензий на мои дискурсивные работы, он очень немногое узнал бы о моем творчестве. Чтение этих текстов подтвердило моё, до сих пор интуитивное убеждение, которое было основой моей политики: не читать рецензии. Ибо оказалось, что личности, считающиеся отечественными интеллектуалами, уверены, что чтение Лема наносит им вред. На здоровье! Это забавно, потому что подобные взгляды были озвучены уже после «Суммы технологии» и целой массы других книг. Это скорее печальный симптом.
<…> таксономия моих рецензентов, если её проводить в диахроническом плане, справедлива, но в синхроническом — уже нет, поскольку их тексты возникали на протяжении более четверти века.
Чем отличается настоящий историк от не-историка? Историк никогда не будет говорить об истории после работы. Его и так от неё тошнит.
Историк — это пророк, обращенный в прошлое.
Талант прозаика сводится к трем талантам: таланту поэта, таланту историка или биографа и таланту житейскому.
Историк — это неудавшийся прозаик.
Слава давно вызывала улыбку у мудрецов; это нечто, ничто, слово, иллюзия, дым и зависит больше от стиля историка, чем от имени, которое оставляет по себе человек.
Некоторые историки утверждают, будто Карл Великий только расширил Гамбург, основали же Гамбург и Альтону финикийцы, и притом как раз в то время, когда погибли Содом и Гоморра. Возможно, что беглецы из этих городов спаслись в устьях Эльбы.
В числе многих славных деяний Архимеда есть и такие, которые попросту выдуманы. Так, например, ещё в школе нам рассказывали, что Архимед поджёг римский флот, осадивший Сиракузы, с помощью больших вогнутых зеркал, которые фокусировали свои палящие лучи на кораблях римлян.
На самом деле, как показали современные инженеры, этого добиться нельзя. Правда, вогнутые зажигательные стёкла были уже известны в 212 г. до н.э., когда во время Второй Пунической войны римляне приблизились и осадили город Сиракузы в Сицилии. Более того, сами римляне пользовались такими зажигательными стёклами, чтобы оживить огонь в потухшем пламени храма. Нельзя исключить и того, что великий выдумщик Архимед действительно подумывал о том, чтобы уничтожить вражеский флот таким оригинальным способом. Но Архимед был не только великим физиком, но и прекрасным инженером, и он должен был быстро убедиться в том, что реализовать технически эту идею в его время было невозможно.
Римский историк Плутарх, подробно описавший все средства, которые использовал для защиты родного города Архимед, — например, метательные машины или краны, с помощью которых опрокидывали римские галеры, — зеркала не упоминает. Эта история впервые появляется в трактате Анатема Траллийского, одного из архитекторов мечети Айя-София в Стамбуле, посвящённом выпуклым и вогнутым зеркалам, а ещё через 600 лет в мировой хронике, написанной монахом Иоанном Зонарасом. С тех пор зажигательные стёкла Архимеда прочно вошли в сокровищницу инженерных мифов Европы.
Первые историки и физики были также сочинителями мифов
Историки — единственные настоящие волшебники, которых я знаю.
Все народы имеют непреодолимую склонность распинать своих пророков, учителей и великих историков.
Критиканы — это обычно те люди, которые были бы поэтами, историками, биографами, если бы могли, но испробовав свои таланты в этих или иных областях и потерпев неудачу, решили заняться критикой.
Трудно говорить о человеке, сказавшем Слово о полку имама Шамиля и его миссии. У меня, как земляка — летописца-современника, свое мнение о неповторимом профессоре. В чем оно заключается? Помню, на русско-дагестанском отделении историко-филологического факультета им. С.Стальского лекции читали незабываемые лекторы. Высокий, аккуратный и седоволосый Расул Гапшиминский всегда доставал из кармана аккуратный квадрат отутюженного платка. Интеллигентность, обаяние Расула Магомедовича, он одинаково и скрупулезно владел историей, археологией, географией, проявляя поистине энциклопедические знания. Свидетельством этому записные книжки еще молодого, ищущего ученого. Я прочитал почти все монографии моего великого земляка. Но нигде нет лукавства и высокомерия. Ибо история — это путь скромно великих… Расул из Гапшима — это Геродот Дагестана и Кавказа. Будущие историки, этнографы и мыслители-философы еще не раз пройдут по тропам Расула и на вершинах снежной темноты эпохальных событий осветят лампадой Расула.
Большая часть событий имеет столь же малые причины. Мы не знаем их, потому что большинство историков также их не знало или же не заметило их. Верно, что в этом отношении ум может исправить это упущение; знание некоторых принципов легко возмещает незнание некоторых фактов.
Ибо ничто не пропадает бесследно, ничто и никогда. Всегда есть ключ, оплаченный чек, пятно от губной помады, след на клумбе, презерватив на дорожке парка, ноющая боль в старой ране, первый детский башмачок, оставленный на память, чужая примесь в крови. И все времена — одно время, и все умершие не жили до тех пор, пока мы не дали им жизнь, вспомнив о них, и глаза их из сумрака взывают к нам. Вот во что верим мы, историки. И мы любим истину.(Джек Бёрден)
Решительно все плутонические дыры, когда-либо глядевшие изнутри на белый свет, связаны с мифами или действительными случаями экстатического самоубийства. Последний вулканический провал античного Рима сохранился в летописях благодаря чудесной истории Марка Курция, самопожертвование которого, как неоднократно выяснялось историками, мифологами и исследователями религиозных культов, представляло собою не что иное, как ритуальное самоубийство в честь хтонических божеств. Поднимались вы когда-нибудь на Этну или Везувий? Нет? Я очень жизнерадостный человек и жесточайший враг самоубийства. Но, когда я стою у кратера, хотя бы даже незначительного, вроде Стромболи или поццуоланской Зольфатары, это у меня постоянное чувство: тянет туда. Жутко и весело, энтузиастически отважно тянет. Начинаешь понимать Эмпедокла, радостно прыгнувшего в Этну, а миру назад, вверх презрительно выбросившего подметки своих сандалий…
…Нормандия… Имя, оставшееся на карте Франции как память о суровых завоевателях с Севера. И её первому правителю ярлу Ролло ещё предстояло утвердить свою власть, начертать законы, сокрушить врагов. Ибо это время, названное историками Тёмными веками, было временем смелых, беспощадных и дерзких, и под клинками их мечей старая Европа обретала новые очертания. Викингу из Норвегии суждено было неслыханно возвыситься, войдя в королевский дом франков, отречься от своих богов и принять священное Крещение в городе Руане, который долгое время был известен ближним и дальним сеньорам как усадьба Ролло Рухам. <…>Он исполнил всё, что задумал, — укротил недругов, приручил соперников, разгадал интриги и коварные ловушки на пути, ведущем к трону. И тем не менее сам оказался в плену, угодив в силки, сплетённые из блистающих красной медью волос той, что затерялась во мраке варварских времён, оставив о себе лишь детское имя — Птичка. <…>Но всё это было ещё впереди…
Бог не может изменить прошлое, но историки могут.
Геродот говорил: «Очень мало событий случается вовремя, остальные и вовсе не случаются. Добросовестные историки исправят эти недостатки.»
О светлом будущем заботятся политики, о светлом прошлом — историки, о светлом настоящем — журналисты.
Настоящий историк, на мой взгляд, должен писать, опираясь на документы. Реальная история намного богаче событиями и интереснее, чем самые воспаленные фантазии. Может быть, именно поэтому среди историков я чувствую себя больше писателем, а среди писателей – историком.
Мы хотим, чтобы исследование историка раскрывало нам настоящие причины процветания и упадка отживших цивилизаций.
За меня это сказали российские, и зарубежные историки и политики. По их единодушному мнению, главное событие ХХ века — Вторая мировая война. В ней, в Великой Отечественной войне, мы победили. Это главное. Хотя американцы написали совсем другие итоги. Для них крушение Советского Союза — вот главное событие ушедшего в историю столетия. Могущественного государства больше нет. Мир стал однополярным. И им это выгодно.
История повторяется, потому что не хватает историков с фантазией.
Однако, «бессмертное будущее» моим «Псам» обеспечивали не только исполнители, свою посильную лепту в этот процесс вносили и музыковеды – видимо, нестандартная круглая партитура с нотной проекцией звёздного неба является выигрышным материалом как для историков-описателей, так и для теоретиков-систематиков.
История — продукт выделений желез миллиона историков.
Историк — это крупнокалиберный сплетник.
Есть масса легенд, которые остаются легендами навсегда, и мы никогда не узнаем, так это было или не так. Есть масса того, по поводу чего историки находят какие-то объяснения, а вот остается мифология, и хоть ты тресни.
Историю переписывали до такого состояния, что даже сами историки в недоумении насчет того, что означает слово «история».
Историк — властелин минувших эпох.
Лживых историков следовало бы казнить, как фальшивомонетчиков.
Кто хранители истории? Историки, конечно. Образованные классы, в общем. Часть его работы состоит в том, чтобы формировать наше видение прошлого таким образом, чтобы поддерживать интересы нынешней власти. Если они этого не сделают, они, вероятно, будут так или иначе изолированы.
…историк должен понимать духовное состояние своих персонажей и идей, которые стоят за их действиями… Историк только тогда может писать историю, когда он в состоянии вступить в контакт с идеями тех, о ком он пишет.
Геродот говорил: «В реальной жизни никогда ничего не случается в нужном месте и в нужное время. Это дело добросовестных историков — добиться нужного эффекта».
Напор атакующих математиков на косных, по их мнению, историков был столь силен, что по решению Президиума АН СССР в 1982 г. было даже проведено специальное заседание Отделения истории АН, на котором обсуждалось их "выдающееся" открытие. Естественно, что профессиональные историки не только опровергли этот псевдонаучный бред, но и осмеяли его, показав полную несостоятельность "новой хронологии", которая построена на основе наглого насилия над фактами и элементарного невежества. К этой позиции присоединились также многие математики и астрономы. Отражением дискуссии стали статьи, опубликованные в ряде научных и научно-популярных журналов 8. Это заседание и критика, которая на нем прозвучала, а затем появилась в печати, оказали на некоторое время отрезвляющее воздействие на эту группу.
Марксистский социализм в глазах историков общественной мысли будет всегда оставаться загадкой: как могло учение столь нелогичное и скучное оказать такое мощное и длительное воздействие на умы людей и через них на события истории.
В настоящее время мы мыслим землю не в целом, а разделенною на части света. Только философам и историкам это остается ещё неизвестным.
Хочешь мира — готовься к войне (Приписывается римскому историку Корнелию Непоту, также, слегка изменив ее употреблял и римский военный писатель Вегеций)
Я не историк шахмат, я сам кусок шахматной истории, мимо которого никто не пройдет.
Я историк. Настоящий историк. Историк патриотичный, патриот.
Большинство историков, пренебрегая описанием событий, останавливается на восхвалениях начальников и полководцев, вознося своих до небес, а враждебных неумеренно унижая. При этом они забывают, что разграничивает и отделяет историю от похвального слова не узкая полоса, а как бы огромная стена, стоящая между ними. <…
Имя Алданова, бесспорно, самое прославленное из имен русских современных писателей. «Истоки» прочтет не только каждый русский эмигрант, «новый» и «старый», но и множество иностранных читателей. Большинство из них прочтут «Истоки» не только как увлекательную и блестящую книгу, но вдобавок как книгу писателя, которого давно чтут и словам которого заранее верят. И вот иностранцы узнают лишний раз, что Россия, в лучшую свою пору, была такою, какой ее изображает знаменитый и независимый русский «историк.»
Я понимаю элиты как тех людей, в качестве представителей элиты, которые всё-таки выдвигаются в процессе демократических каких-то либеральных преобразований. Они получают некий мандат от народа и начинают говорить, вершить удачно или неудачно политику уже от имени народа. Вот эти вещи как бы надо очень чётко понимать, потому что если понимать под элитой тех людей, которые назначаются властью и называются в частности сегодня таковыми, то для историка это очень трудно воспринять, потому что мы понимаем, что власти как таковой никакая элита не нужна.
Мы, историки, являемся оруженосцами нашей государственности. Мы обязаны способствовать утверждению идеи государственности и появлению и совершенствованию гражданского организованного общества.
Да будет мой историк таков: справедливый судья, чужестранец, пока он пишет свой труд, не имеющий родины.
"Революция воплотилась в одном человеке" — была одна из любимых фраз доктринерского жаргона времён Тьера и либеральных историков луи-филипповских времён — а тут похитрее: "революция и реакция", порядок и беспорядок, вперед и назад воплотились в одном человеке, и этот человек, в свою очередь, перевоплотился во всю администрацию, от министров до сельских сторожей, от сенаторов до деревенских мэров… рассыпался пехотой, поплыл флотом.
Сейчас историки пытаются преподнести, что в тысяча пятьсот каком-то году что-то там было. Да не было ничего! Все это происки!
Что я знаю?
Что ты знаешь, то дано знать. Из того, что знаешь, ещё многое не знаешь. То, чего не знаешь — не дано знать. Сократ, он лишь изрек, что он ничего не знает. Да будет знать твоя Душа, что Я — Второй Сократ! Я принимаю Ваш ответ, Но помни, от меня это, не забрать! О стихах, рассказах, Господи, скажи, Откуда у них такие умы? — Ум, Рассудок их помутился! — Господь, благодарю Тебя за ответ. — Так вот откуда ваш полёт, рифма генератор, рифмоплет!? Пользуясь чрез это Славой, Продаж, Себя возвысив до небес, Философы, учёные, историки, врачи, Не редко, часто, ошибаясь в своих прогнозах, Не правильный диагноз людям ставят, Историю, историки по искажали, Перевернули всё верх дном, Рассказывают людям, а в сердце сомневаясь. Немного знаний Бог дал людям, Чтоб Род людской к Нему обращался. Бог знает всё, и всё Ему возможно, Род людской не знает ничего, И ничего людскому Роду невозможно. Так обращайтесь к Богу же, о Род людской! Служите Господу, а не в своих наслаждениях, О, человек! Славь Творца своего, И будет тебе благословение! Господь лишь знать Человеку даёт то, Чтоб выше Бога, себя он не возвысил. Не все поэты среди Вас здесь, мыслесловы, Обман, и Ложь внутри вас, И каждый из Вас, На Суде Страшном ответит! Слова Господни страшны, Бояться должен человек, Ты тварь Его, ты Его творение, Не отворачивайся от Него, и Бог даст тебе, и Роду твоему благословение. И уберёт Господь пандемию, и поменяет власть, Славьте Господа в своих устах, Творите творчество о Славе Господней! Ходите в храмы, на исповеди кайтесь, и людей не проклинайте. И ты увидишь, о, Человек! И благость будет вам, и радость. А так ты счастье не обретёшь, без Бога ты никто, Ты Его творение. Не отворачивайся спиной, Плачет Господь за тобой, Он всё тебе даст, вот увидишь! Ни капли не сомневайся, не промедли, Род людской! Ты только Славь Царя Отца своего, и в Сердце кайся! И ты увидишь, поверь мне. Я не писатель, не поэт, и никогда им не был, А самый грешный человек. В своих произведениях, образ, чью то душу олицетворяю, при этом разоблачаю.
Для этого я здесь, чтоб дать вам это, Откровение.
И может быть, историки покажут, что лицо советского мышления в XX в. определяется православными корнями всей российской, т. е. в этом смысле и советской, культуры. Наверное, так и будет.
Корреспондент: Чем, на ваш взгляд, отечественный переводчик отличается от западного?
— Во-первых, для Запада характерен дословный перевод, а во-вторых, они не расценивают его как искусство. У них распространен информационный перевод, и мы скоро к нему придем. При таком подходе писатель целиком теряется, много писателей вообще не поддаются переводу и оказываются не нужны. Западный перевод не испортит суховатого стиля историка Кристофера Даусона, а нашему Ключевскому, который писал интересно и смешно, он просто вреден. Художественная литература при таком подходе теряет всё свое богатство. Недавно мне принесли несколько книг Пушкина, выполненных современными английскими переводчиками, и я должна сказать, похож перевод на оригинал или нет. Я вообще не понимаю такого подхода, для меня перевод (в идеале) — это равное оригиналу произведение. Конечно, и на Западе есть исключения, есть переводчики, чей метод похож на наш.
Вот люди, которые имеют свои собственные взгляды, здесь историков очень много, на историю нашей страны, могут поспорить, но мне кажется, что русский и украинский народ – это практически один народ, вот кто бы чего ни говорил.
Счастливец поэт! Он видит дубовые леса, таящиеся в жёлуде, беседует с поколениями ещё не родившимися. Они шепчут ему свои тайны; а он рассказывает их потом на народной площади. Но голос его заглушён нуждами дня. Немногие его слушают; никто не понимает его. Ф. Шлегель назвал историка пророком прошедшего; ещё с большей справедливостью можно, кажется, назвать поэта — историком будущего.