Горечь таблетки редко указывает на силу её эффекта.
Земная жизнь место нашего учения.
Мы учимся, или учим, молимся, или молим.
Страдаем сами, или заставляем страдать других.
Земная жизнь обитель света, она же и мерцанье тьмы.
Я осознаю высшее в себе и вижу его в других!
Припаду губами к сырой Земле, опущусь на колени,
помолюсь за тех, кто помог мне стать той, кем я сегодня являюсь,
стать более мудрой и понимающей жизнь!
теперь, мне есть, что рассказать, что показать этому миру.
Я стала более зрелой и ещё сильнее духом, чем прежде!Прежде чем учить, нужно нам учится,
Прежде чем поднять, нужно нам подняться,
Надо умереть, чтобы возродиться.
Прежде чем уйти, нужно нам остаться.Никогда не станем мы учителями,
Если не пойдём мы страшными путями,
Не поймем мы сладости, горечь, не отведав.
Не узнаем силы, страданий не изведав,Много пройти нужно, чтоб начать ценить!
Если мы живём, то нельзя спешить.
Нам необходимо с мудростью дружить,
Чтобы воплощение в гармонии прожить!
Любители фантастики с горечью убедились, что, помимо признанных шедевров (вроде «Заповедника гоблинов» или «Города») классик сотворил горы посредственной чепухи.
Можно сказать миллион громких слов — любовь, свобода, боль, горечь, отчаяние — и если ты ничего из них не чувствуешь, это просто звукосочетание
Если сполна изведать сладость и горечь этого мира, то, какие бы бури ни бушевали вокруг, ты и бровью не поведешь. Если до конца проникнуть в человеческое сердце, то, даже если тебя назовут быком или лошадью, ты будешь в ответ кивать головой.
Будь мягким. Не позволяй миру сделать тебя жестоким. Не позволяй боли заставить тебя ненавидеть и не допусти, чтобы горечь украла твою сладость.
Ну не бываешь, что еще взять с такого,
Кто бы ни провинился — ты ни при чем,
Как-то все сразу выдалось бестолково,
Ты из таких придуман несостыковок,
Что изначально, видимо, обречен.
Знаешь, как надоело куда-то мчаться,
Верить не в то да плакаться под вино,
Горе — хоть от ума, так ведь я не Чацкий,
Горечь такая в недрах кофейной чашки —
Господу, верно, скулы бы подвело.
Хочешь, я расскажу, как у нас делишки,
Как мы живем, как трудимся, как едим.
Знаешь, мы существуем — но так, не слишком.
В городе, знаешь ли, каждый нечетный лишний,
Каждый второй — подсевший, а ты один.
От века так заведено: кто чашу радости вкусил,
Сто кубков горечи тому судьба велит испить до дна!
Мне нравится вид твоих расширенных зрачков в травянистой каёмке,
вид пара в воздухе,
пара, что пахнет мятой, горечью фисташкового ликёра и сандалом твоих духов.
Мне нравится в себе вожделение до абсолюта.
В тебе вожделение до меня мне не мешает,
оно сосредотачивает пространство,
окрашивает в Бетховена или Вагнера –
заставляет звучать эпично.
Хоть сколько мажь медом горький плод, не переменит он своей горечи в сладость.
Насколько всё мимолетно.
Не о горечи Экклезиаст – «и это пройдет» – не о горечи! Но о счастье.Знай, трусливенькое создание, и счастье твоё пройдет, как минуты золота на закате.
Ибо, не контролируя себя и эмоций своих, ты цепляешь на нить своей жизни что жемчужинки, подаренные богами свиньям, что катышки навоза овечьего, потому что ты – идиот. Кабанина, не желающая выбирать, а желающая, чтобы всё, что загребет твоё рыло по умолчанию было съедобным.
Другой аспект этой записи касается того, что должно произойти в случае моей насильственной смерти. Я не смогу избавить людей от чувства гнева, горечи или ярости, но я надеюсь, что они используют эту горечь и эту ярость не для того, чтобы это демонстрировать или что-нибудь в этом роде, я надеюсь, что они придут к власти, я хочу надеяться, что пять, десять, сто, тысяча человек поднимутся. Я хотел бы видеть, что каждый гей доктор откроется, каждый гей адвокат, каждый гей архитектор откроется, что они встанут и заявят о себе этому миру. Это положило бы конец предубеждениям быстрее, чем кто-либо может вообразить. Я призываю сделать это, призываю открыться. Только таким путём мы начнем добиваться соблюдения наших прав.
Мои сны, если честно, намного приятнее и красочнее моей реальности. И жаловаться вроде бы не на что… Все бы хорошо, если бы не проклятые «но». Как песчинки в шестернях часового механизма: вроде и прекрасные часы, а врут, хоть тресни. А то и вовсе не идут. Осуществляясь, мечта оказывается совсем не такой сладкой, как в вожделении. С привкусом не то горечи, не то вовсе затхлости. И женщина, которой грезил, вблизи — совсем не та, которой казалась, и любимая работа потому перестает приносить радость. Точнее, и у этой радости теперь какой-то неясный, но очевидно неприятный привкус. Фальшивый звук, который портит звучание целого оркестра…
При утаеных делах — горечь правды.
Тот кто лжёт, нет в нём Света, ибо Свет прибывает в Истине.
Три вещи дарованы нам, чтобы смягчить горечь жизни: смех, сон и надежда.
Футбол — великая игра, учащая партнёров по команде быть вместе, разделяя радость побед и горечь поражений. Без всяких сомнений уверен, что футбол учит жить.
Внутренней пустоты не бывает. Обычно за такой пустотой стоит обида, боль, горечь, разочарование, досада, страх, одиночество, тоска, что-то очень-очень болезненное. Чувство внутренней пустоты является неким наркотиком, естественным внутренним каким-то препаратом, который спасает человека от разрушения и безумия. Это потрясающе, что наш организм, наша психика помогает человеку выжить.
А степная трава пахнет горечью.
Молодые ветра зелены.
Просыпаемся мы,
и грохочет над полночью
то ли гроза,
то ли эхо прошедшей войны.
Писателем я стал не из удовольствия, а по необходимости, слишком накипело на сердце, молчать стало невтерпёж, горечь душила. Но оказалось, что скользкая эта стезя (сначала стихи, затем проза) и стала главной стезёй моей жизни. Совпала эта стезя и с музыкой, и с парусом, и с детекторным приёмником, а главное — с книгой!
Посеешь горечь — будет горек плод,
От сладких зерен — сладкое взойдет.
Одно и то же, что от полыни отнять горечь и что у слова отсечь дерзость.
Я исповедую уже 25 лет. За это время люди на исповеди изменились: стали с горечью говорить о том, что не умеют любить. Переживают, что чувствуют себя как сухая земля, и проблемы у них становятся серьёзные, глубокие. А до этого всё просто было: пост нарушил, молитвы не прочёл, сардельку съел в пятницу.
Деревня – боль и страдание мира, чье вечное бремя – нужда, нищенство и горечь, а страдальческая жизнь ее сыновей – нескончаемое сражение, бескрайняя Голгофа…
Вас зовет та деревня, у которой море боли и гора страданий.
Любовь, то есть невинность, способность поддаваться иллюзии, готовность сосредоточить стремление к особям противоположного пола на одном, любимом, человеке, редко сохраняется в душе после года сексуальной распущенности, а после двух — никогда. Когда в юном возрасте сексуальные связи сменяют одна другую, человеку становятся недоступны сентиментальные, романтические отношения, и очень скоро он изнашивается, как старая тряпка, напрочь теряя способность любить. А дальше живёт, как и положено старой тряпке: время идёт, красота блекнет, в душе накапливается горечь. Начинаешь завидовать молодым, красивым, ненавидеть их. Эта ненависть, в которой никто не отваживается признаться, становится всё лютее, а потом слабеет и гаснет, как гаснет всё. И остаются только горечь и отвращение, болезнь и ожидание смерти.
Идея коммунизма, как всеобщего «светлого завтра» ушла, оставив в душе горечь от раскрывшегося обмана. Ведь под красивой мечтой скрывался наглый бюрократический тоталитаризм. Причём сама идея социального государства, обеспечивающего систему заботы общества о своих аутсайдерах (вольных или невольных), о равном шансе для каждого из детей — эта идея живёт.
Мы продолжаем надеяться, что в один прекрасный день мы найдем человека, который действительно нас поймет; женщину, которая принесет покой в нашу беспокойную жизнь; работу, которая полностью раскроет все наши способности; книгу, которая все нам объяснит, и место, где мы сможем чувствовать себя как дома.
Такие ложные надежды приводят нас к изнуряющей требовательности и готовят нас к горечи, когда мы начинаем понимать, что никто и ничто не сможет соответствовать нашим высочайшим ожиданиям.
Оглянусь — окаменею.
Жизнь осталась позади.
Ночь длиннее, день темнее.
То ли будет, погоди. У других — пути-дороги,
У других — плоды труда,
У меня — пустые строки,
Горечь тайного стыда. Вот уж правда: что посеешь…
Поговорочка под стать.
Наверстай-ка что сумеешь,
Что успеешь наверстать! Может быть, перед могилой
Узнаём в последний миг
Всё, что будет, всё, что было…
О, немой предсмертный крик! Ни пощады, ни отсрочки
От беззвучной темноты…
Так не ставь последней точки
И не подводи черты.
Жизнь тогда ты узреешь, тогда ты поймешь,
Когда горечи чашу до дна ты хлебнёшь.
Это правда, но ты о ней просто не знаешь,
Ты пока как слепец по дороге бредёшь.
? Дай, браток, закурить! У тебя табачишко есть, а мы вторую неделю бедствуем, конский помёт курим, а за это не будем мы тебя казнить, зарубим, как в честном бою, и семье твоей перекажем, чтоб забрали тебя похоронить… Да поживей, а то нам время не терпит!.. Я кисет-то в руке держу, и обидно мне стало до горечи, что табак, ро?щенный на моём огороде, и донник пахучий, на земле советской коханный, будут курить такие злостные паразиты. Глянул на них, а они все опасаются до крайности, что развею я по ветру табак. Протянул Фомин с седла руку за кисетом, а она у него в дрожание превзошла.
Уверенность в том, что ты любим, смягчает страдания разлуки. Последнее «прости» даже теряет свою горечь, когда в нем еще слышится отзвук любви.
Читая Ваше письмо, с великой нежностью и горечью вспомнил Италию — с нежностью потому, что только теперь понял я, как она вошла мне в сердце, а с горечью по той простой причине, что когда-то теперь еще раз доберешься до Вас, до казы Вашей и до вина Вашего. А идет осень, самое лучшее, самое винное время в Ваших морях и странах.
Подбирая изодранный белый подол, зима поспешно отступала с фронта в северные края. Обнажалась земля, избитая войною, лечила самое себя солнцем, талой водой, затягивала рубцы и пробоины ворсом зелёной травы. Распускались вербы, брызнули по косогорам фиалки, заискрилась мать-и-мачеха, подснежники острой пулей раздирали кожу земли. Потянули через окопы отряды птиц, замолкая над фронтом, сбивая строй. Скот выгнали на пастбища. Коровы, козы, овечки выстригали зубами ещё мелкую, низкую травку. И не было возле скотины пастухов, всё пастушки школьного и престарелого возраста. Дули ветры тёплые и мокрые. Тоска настигала солдат в окопах, катилась к ним в траншеи вместе с талой водой. В ту пору и отвели побитый в зимних боях стрелковый полк на формировку. И как только отвели и поставили его в резерв, к замполиту полка явился выветренный, точно вобла, лейтенантишко ? проситься в отпуск. Замполит сначала подумал ? лейтенант его разыгрывает, шутку какую-то придумал, хотел прогнать взводного, однако бездонная горечь в облике парня удержала его. <…
Сладкие конфеты минутных послаблений
нейтрализуют горечь несбывшихся надежд.
Одиночество, беспросветность?
Но ведь ты же – вода, но ведь я же – ветер!
Отвращение, горечи привкус?
Но ведь я же – луч, но ведь ты же – ирис!
Пустыня, остров необитаемый?
Но ведь ты – душа, но ведь я — дыханье!
Не называй сладким то, что порождает горечь.
Вода
Благославила
Литься!
Она
Блистала
Столь чиста,
Что ни напиться,
Ни умыться,
И это было неспроста.
Ей
Не хватало
Ивы, тала
И горечи цветущих лоз.
Ей
Водорослей не хватало
И рыбы, жирной от стрекоз.
Ей
Не хватало быть волнистой,
Ей не хватало течь везде.
Ей жизни не хватало —
Чистой,
Дистиллированной
Воде!
Где в жизни что-нибудь найдешь, имеющее сладость?
Все в жизни горько, как миндаль, а горечь нам не в радость.
И разве не заметил ты, что даже в самой сути
Жизнь — это горькая вода, в которой столько мути?
Подумать, под сколько тостов пьют полный бокал горечи!
Испытав предательство на своей шкуре-пережить порой бывает крайне сложно,мешает ощущение горечи во рту…
Ни одна эпоха, ни одна цивилизация не создавала людей, в душе которых было бы столько горечи. В этом смысле мы живём в уникальное время. Если бы надо было выразить духовное состояние современного человека одним-единственным словом, я, несомненно, выбрал бы слово «горечь.»
Надежда — последний осадок, выпиваемый нами со дна чаши горечи.
Что такое судьба? Только то, что познали, постигли.
Неизменна лишь горечь, а счастье уйдет без возврата.
Ни единой отрады судьба не дает безвозмездно.
Безысходная скорбь — за мгновенную радость расплата.
Лучше было б не жить, лучше было б на свет не рождаться,—
Так мы думаем часто, увидев багрянец заката.
Все, что радостью было, исчезло, прошло, миновало.
Под конец эта жизнь лишь тревогой и скорбью богата.
Безнадежны надежды, дальнейшая жизнь бесполезна,
Сердце страхом предчувствия, грустью о прошлом объято.
Оказалось лишь звуком пустым, лишь туманным виденьем
Все, что жизнью своей называл ты, безумец, когда-то.
Я молчу, я даже не смотрю на тебя и чувствую, что в первый раз — ревную. Это — смесь гордости, оскорбленного самолюбия, горечи, мнимого безразличия и глубочайшего возмущения.
Что такое любовь? Это род безумия, над которым разум не имеет власти. Это болезнь, которой человек подвержен во всяком возрасте и которая неизлечима. О любовь, существо и чувство непреодолимое! Бог природы, твоя горечь сладостна, твоя горечь жестока…
Дорога в рай – сознание блаженства,
И опыт жизни – горечь разных лет.
Неимущий не вкушает горечи потери.
…А степная трава пахнет горечью, молодые ветра зелены.
Просыпаемся мы — и грохочет над полночью то ли гроза, то ли эхо прошедшей войны.
В этом нашем мире мы лелеем надежды на какие-то события, которые, осуществляясь, принесут нам лишь горечь и разочарование; по этой причине пессимисты и вербуются из бывших надеявшихся, ибо, чтобы видеть мир в чёрном цвете, надо было прежде верить в него и в его возможности. И ещё более забавно и парадоксально, что ярые пессимисты после постигшего их разочарования вовсе не чураются надежд постоянно и систематически, но странным образом склонны в любой момент снова воспылать надеждой, хотя из некоей метафизической стыдливости пытаются это скрыть под чёрной оболочкой вселенской скорби; похоже, будто пессимизму, чтобы быть в силе и расцвете, необходим время от времени некий импульс, порождённый новым жестоким разочарованием.
Ни одна эпоха, ни одна цивилизация не создавала людей, в душе которых было бы столько горечи. В этом смысле мы живём в уникальное время. Если бы надо было выразить духовное состояние современного человека одним-единственным словом, я, несомненно, выбрал бы слово «горечь.»
В злополучии, коего причиной являемся мы сами, вся горечь несчастья состоит в том, что нам приходится признать, что мы его заслужили.
Пришла Советская армия и произошло то, что и ожидалось. Пользуясь создавшейся неразберихой, несколько армян – не вскормленные молоком своей нации вырожденцы – уже приступили к делу. Они – по преимуществу сапожники – в качестве полицейских агентов в сопровождении вооруженной болгарской милиции ходят по домам и ищут меня. Навеки презренные рабы, которые в своих тёмных целях всегда использовали иностранные силы для утоления своей бессильной злобы и для уничтожения своих «врагов» среди соотечественников! Не менее отвратительны, однако, и националисты, лишь по названию являющиеся таковыми. Как существа, обладающие базарной моралью, они в своём эгоизме опустились до скотского уровня. Знакомые, друзья, родственники – никто не откроет такому дверь, даже если он с крестом назаретянина на спине и в терновом венке на окровавленном челе будет искать у них прибежища. Забыли, все забыли, что только благодаря моим усилиям их не постигла участь евреев, и четыре года они все только богатели и богатели. Те, кто ещё вчера искали твоего взгляда и приветствия, сегодня бегут от одного твоего имени, даже от твоей тени. Красные ждут меня: во сто крат низок тот, кто при всех обстоятельствах предпочитает смерти жизнь. Пускай свершится неизбежное! Сегодня я связан с жизнью лишь в той степени, в которой я чувствую себя обязанным служить Армении. Где ты, где, почитающий властелина и боготворимый народ Армении, чья душа всегда умела облагораживаться во времена опасностей?! Колония, ты еще раз заставила меня пережить горечь стыда. Позор тебе!
Он кружил её, даря миру оттенки горечи.
Привкус пепла.
Напоминание, что красота мимолетна,
а жизнь – изменение,
и горе големам из глины,
что цепляются за привычное,
ибо будут
растоптаны
в прах.© Франц Вертфоллен "О Летучих Змеях. Неаполь"
Женщине, если она человек, мужчина нужен, как роскошь, — очень, очень иногда. Книги, дом, забота о детях, радости от детей, одинокие прогулки, часы горечи, часы восторга, — что тут делать мужчине?
У женщины, вне мужчины, целых два моря: быт и собственная душа.
От жизни до смерти — один только шаг.
Любой из живых превращается в прах.
Извечное Время — учитель жестокий,
но пользу немногим приносят уроки.
Извечное Время-пророк, и мудрец,
и лучший наставник заблудших сердец.
Но ты его слову не внемлешь, бедняга,
и долгую жизнь почитаешь за благо.
Стремясь пересилить карающий рок,
познанья из опыта ты не извлек.
И Времени голос — разумное слово —
не тронул тебя, безнадежно глухого.
О, если б ты выслушал Времени зов!
Он горечи полон, правдив и суров.
А ты отдаешься бездумным усладам.
Ты смерти не ждешь, а она уже рядом.
Ты истины мира сего не постиг,
Ты жаждал всего — ничего не достиг.
Живешь во дворце, ненадежном и бренном,
готовься к нежданным, дурным переменам.
Безносая скоро придет за тобой,
Найдешь ли за гробом желанный покой?
Не скрыться от гибели, смертный лукавый,
повсюду дозоры ее и заставы.
Зачем ты поддался обману, мой брат?
Ведь разумом ты от природы богат.
Ты знал, что подлунная жизнь мимолетна,
но мысли об этом отверг беззаботно.
А смерть перед нами с косою своей.
Мы все — достоянье могильных червей.
Готовься к минуте последней и грозной,
одумайся, брат мой, покуда не поздно!
Спеши, не пускай суету на порог!
Покайся — вокруг торжествует порок.
Я тоже виновен, я — грешник беспечный.
Я завтра низринусь во мрак бесконечный.
Как медленно близится гибельный миг,
предел и вершина страданий моих!
Храни же меня перед бездной незримой,
мой разум бесстрашный и неколебимый.
Я вспомнил далекие юные дни —
весеннему саду подобны они.
Я все расточил. Ничего не осталось
на долю твою, горемычная старость.
Вот вижу, знаю, что война кончится нашим поражением, что мы не можем кончить ее чем-нибудь другим, но, вы думаете, меня это охлаждает хоть на минуту в исполнении своего долга? Нисколько, потому что страна должна испытать всю горечь своего падения и подняться из него рукой Божьей Помощи, чтобы потом встать во всем блеске своего богатейшего народного нутра.
Я искал наслаждений, но что я нашел,
кроме бед и забот, кроме горя и зол?
Горький труженик, я ничего не добился.
Разве я хоть подобье покоя нашел?
Обратился я к вере, отшельником стал.
Мимолетные блага ценить перестал.
Суеты и страстей сторонюсь, как заразы.
Прозевал свое счастье, удачу проспал.
Я мираж догонял, выбивался из сил.
Я за каждую радость печалью платил.
От услады любой я испытывал горечь,-
видно, в детстве еще я отраву вкусил.
Что мне дружба — усталое сердце болит,
даже друг одиночества не отдалит.
Жизнелюбы, увы, кроме гибели скорой,
вам безжалостный рок ничего не сулит.
Я гляжу в глубину моей горькой души,
постигаю себя в одинокой тиши.
Что дороже смирения и бескорыстья?
Эти блага бесценны всегда хороши.
Удовольствуюсь малым — достойный удел.
Удаляюсь от всех человеческих дел
Воздержание — вот добродетель и разум.
Очищение душ — в обуздании тел.
Жизнь изведав, соблазны давно одолев,
укротив даже зверя по имени Гнев,
предпочел я пустыню шумливому рынку,
все живое отринув, забыв и презрев.
Для каждого из нас у жизни есть в запасе обиды, бедствия и горечь в каждом часе.
Что мы должны видеть, воспринимать, ощущать через фильм? Прежде всего — через несовместимость естественности и неестественности фильм должен родить некий образ. Символ. Тогда это искусство. Режиссер должен держать мое сердце, но чистыми руками. Он должен вливать в меня свое ощущение горечи и радости, и я не буду ему сопротивляться, потому что доверяю ему и даже потому что я этого хочу. В фильме все должно быть достоверным, но это будет прекрасным, если достоверность станет символом.
Кто в беде покинул друга, сам узнает горечь бед.
Мне было горько смотреть на этот мир. Я ненавидел все. Мне ничего не нравилось. Я испытывал такую горечь и злость, какие только могут существовать на свете.
Не оценишь сладость жизни,
Не вкусивши горечь бед.
Любовь, то есть невинность, способность поддаваться иллюзии, готовность сосредоточить стремление к особям противоположного пола на одном, любимом, человеке, редко сохраняется в душе после года сексуальной распущенности, а после двух — никогда. Когда в юном возрасте сексуальные связи сменяют одна другую, человеку становятся недоступны сентиментальные, романтические отношения, и очень скоро он изнашивается, как старая тряпка, напрочь теряя способность любить. А дальше живёт, как и положено старой тряпке: время идёт, красота блекнет, в душе накапливается горечь. Начинаешь завидовать молодым, красивым, ненавидеть их. Эта ненависть, в которой никто не отваживается признаться, становится всё лютее, а потом слабеет и гаснет, как гаснет всё. И остаются только горечь и отвращение, болезнь и ожидание смерти.
Пьяной горечью Фалерна
Чашу мне наполни, мальчик!
Есть люди, в которых много злобы, много ненависти. Они могут отравить твою душу своим змеиным ядом. Чтобы этого не произошло, тебе нужно уметь постоять за себя. Не впускай в своё сердце горечь от их несправедливых слов.
Если хочешь покоиться в неге блаженной
И у ног своих мир этот видеть надменный,
Перейди в мою веру, учись у меня,
Пей вино, но не пей эту горечь вселенной!
Добро и зло заключено
в привычках и желаньях,
вражда и дружба сотни раз
меняются местами,
и это ведает любой,
вкусивший горечь знанья,
проникший в истинную суть
того, что будет с нами.
Благоразумье нас зовет
уйти с путей позора,
но каждого сжигает жар
желанья и надежды.
Кто этой болью поражен,
да исцелится скоро,
но нет лекарства для глупца,
упрямого невежды.
Хвала Аллаху — он царит,
своей согласно воле.
А люди слабые бредут,
куда — не знают сами.
Все сотворенное умрет,
крича от смертной боли.
Все гибнет, остаются сны,
таблички с именами.
Умершие отделены
от нас, живых, стеною.
Мы их не можем осязать,
не видим и не слышим.
Они ушли в небытие,
отринули земное,
они спешат на Страшный суд,
назначенный всевышним.
Над жизнью собственной своей
рыдай, дрожа от страха
К чужим гробам не припадай
в рыданьях безутешных.
Молю простить мои грехи
всесильного Аллаха.
Он милосердием велик,
а я — презренный грешник.
О, сколько раз ты уходил
с путей добра и света,
о, сколько раз ты восставал
душою непокорной!
Ты жил блаженствуя. Теперь
не жалуйся, не сетуй,
плати за все. Таков удел,
безвыходный и скорбный.
Не слушает бесстрастный рок
твоей мольбы и плача.
Он сам решает — жить тебе
иль умереть до срока.
Твое страданью и восторг,
утрата и удача —
забавы жалкие в руках
безжалостного рока.
Церковь всегда признавала войну злом, проявлением гнездящейся в человеческих сердцах братоубийственной ненависти. Однако Церковь не запрещает своим чадам участвовать в боевых действиях, если речь идет о защите Отечества, свободы и безопасности ближних. В таких случаях война считается крайне нежелательным, но вынужденным средством. <…> Мы убеждены: злая воля должна быть остановлена. Иногда это требует применения силы, и мы с горечью признаем эту печальную необходимость.
Не тот критик, кто замечает досадные ошибки, не человек, указывающий сильной личности на ее промахи или недостатки. Уважение вызывает находящийся на арене борьбы человек, чье лицо испачкано пылью, потом и кровью, кто храбро борется, искренне заблуждается, совершает промахи и ошибки, потому что без них не совершить ни одного достойного поступка. Этот человек познал сильную привязанность, тратит свои силы на настоящее дело, он испытал торжество подлинного триумфа. И если такого человека постигает неудача, то он твердо знает, что его место не рядом с робкими и черствыми душами, никогда не познавшими сладость побед и горечь поражений.
И еще есть выражение любви. Высшее. Уйти от существа любимого. Навсегда. Бросить. Порвать. Чтобы всю жизнь потом вспоминать. С горечью и болью.
Мы сетуем с утра и жизнь спешим проклясть:
Разуверением чревата наша страсть.
Для каждого из нас у жизни есть в запасе
Обиды, бедствия и горечь в каждом часе.
Двух царств поборники сошли во прах, и вот
Нет больше этих царств. Нам только смерть не лжет.
Развей мирскую жизнь иль на нее не сетуй.
Но редко следуют разумному совету.
Во избежание неисчислимых бед
Не торопись бежать красавицам вослед.
А если на тебя призывно поглядели,
Пускай истает взор на полпути до цели.
И я не фаталист. Абсолютно! Напротив, я анти-фаталист, если позволительно такой термин употребить. Нет никакой судьбы и никакой предопределённости! Ничего нигде не записано. Ни на каких скрижалях. Ты сам на них пишешь. Каждое мгновение. Мыслями своими, чувствами!.. Надеждой и отчаянием! болью и страхом! радостью, горечью и любовью! Ты и только ты. И никто другой. Ибо ты ? человек!
Не прощайте измену! Прощение измены, это каждый раз удар под коленки именно по тем самым семейным ценностям, за которые прощающие вроде бы и бьются. И чем больше «прощений», тем меньше остается от этих ценностей, тем больше пространства занимает в жизни семьи измена. Ибо прощают тех, кто не кается и прощения вовсе не просит. Тех, кто в прощении не нуждается и кто свою жизнь отнюдь не изменяет и никак поступками своими не заслуживает ежедневным кропотливым трудом великого чуда прощения! Измена, раз уж она произошла, никогда теперь уже не прекратится. Измена — это длящееся событие. Она может происходить открыто — в поступках. Она может протекать, скрытно — в мыслях, вырываясь наружу при каждом подходящем для этого случае: то вспышкой истерической ревности, то прямым поступком измены, то изматывающим душу подозрением этого поступка. Измена проникает в мысли того, кому изменили, и теперь уже никогда не будет безоблачного семейного счастья, даже при самом благоприятном варианте развития событий после измены — подозрения, горечь нанесенной обиды, недоверие, затаенная душевная боль все равно мало-помалу уничтожат любовь, оставшуюся в сердце, и приведут отношения в тупик, в котором они собственно и оказались уже в момент проявления факта измены. С изменой нельзя мириться ни под каким видом или предлогом, потому что примиряясь с изменой ты принимаешь ее, и живешь дальше именно в ней, а не в любви, ради которой собственно и был заключен твой брак.
Горечь жизни приходится принимать без облаток.
Пусть встанет человек на высоту философа и только одно мгновенье взглянет объективным взглядом на людской муравейник и его историю и ему сделается так горько и в то же время смешно и больно, что он не выдержит и поскорее опустится на землю в этот самый муравейник и растеряет в суете и боль, и горечь, и смех, и объективность. Только болезненно чувствительные субъекты остаются на этой высоте и, теряя свое я, прощаются с жизнью.
Людям, до которых мне хоть сколько-нибудь есть дело, я желаю пройти через страдания, покинутость, болезнь, насилие, унижения — я желаю, чтобы им не остались неизвестны глубокое презрение к себе, муки неверия в себя, горечь и пустота преодоленного; я им нисколько не сочувствую, потому что желаю им единственного, что на сегодня способно доказать, имеет человек цену или не имеет: в силах ли он выстоять.