Как совершенно точно указал этот… <«критик»> (эпитет выберите сами), «Шехеразаду» здорово освистали.
Поэзия — это особое дело, она выворачивает наизнанку эпитеты и прилагательные. Не существует поэзии феминистской или поэзии мужского шовинизма — как не существует поэзии негритянской, поэзии белых или краснокожих. Или это поэзия, или нет.
Именно я годами прямо запрещал вам публично выступать против всех нелепостей Царукяна Гагика, лично прикрывая этот хаос, и я запрещал кому-либо использовать народный эпитет «Доди Гаго», и это я призывал всех вас дать время после звучавшей то здесь, то там опасной фразы, объясняя, чтобы он исправил свою ошибку.
Мне всегда казалось, что новая книга поэта — это не просто собрание написанных за какой-то срок стихотворений, но и некое, если воспользоваться архитектурным термином, сооружение, являющее собой итог поисков, открытий размышлений. В самом понятии «новая книга» самым существенным поэтому представляется именно этот эпитет, это определение — новая. Такая книга хотя бы в той или иной степени, но обязательно раскрывает новые качества в творчестве поэта, не просто прибавляет количество печатных листов или стихотворных строк, в какой-то мере повторяющих сделанное раннее.
— У меня незаметный эпитет. Я работаю так, чтобы не рвать рубаху на груди. Самое страшное, когда поэт говорит: "Ах! Какой я стр-р-растный!
Залегла в самом отвратительном грязном рву и живу в нём, и тщусь придумать ему эпитет.
За последние годы в западной литературе утвердилась мысль о том, что научную фантастику пора освободить от эпитета «научная». Некоторые литературные течения в Америке, возглавляемые небезызвестным Г. Эллисоном, в своём стремлении обрести «чистую», «дистиллированную» фантастику идут ещё дальше: заявляют о тормозящем влиянии науки на фантастический жанр. Чем же должна быть фантастика в представлении сторонников её «сверхчистоты!»
Удачное выражение, меткий эпитет, картинное сравнение чрезвычайно много прибавляют к тому удовольствию, которое доставляется читателю самим содержанием книги или статьи.
Есть две России, и уходит это раздвоение корнями своими далеко, далеко вглубь, по-видимому, к тому, что сделал Пётр, — сделал слишком торопливо и грубо, чтобы некоторые органические ткани не оказались порваны. Смешно теперь, после всего на эти темы написанного, к петровской хирургической операции возвращаться, смешно повторять славянофильские обвинения, да и преемственность тут едва намечена, и, думая о ней, убеждаешься, что найтидля неё твёрдые обоснования было бы трудно. Есть две России, и одна, многомиллионная, тяжёлая, тяжелодумная, — впрочем, тут подвёртываются под перо десятки эпитетов, вплоть до блоковского «толстозадая», — одна Россия как бы выпирает другую, не то что ненавидя её, а скорей не понимая её, косясь на неё с недоумением и ощущая в ней что-то чуждое. Другая, вторая Россия… для неё подходящих эпитетов нашлось бы меньше. Но самое важное в её облике то, что она не сомневается в полноправной своей принадлежности к родной стихии, не сомневается и никогда не сомневалась. Космополитизмом она не грешна: «космополит — нуль, хуже нуля», сказал, если не изменяет мне память, Тургенев в «Рудине.»