Я не верю в Бога, я верю в земное правосудие, то есть в то, что все, что мы делаем — плохое или хорошее — обязательно вернется к нам. Вот в какое правосудие я верю.
Возможно. Правда у меня никогда не было проблем с девушками. Я не был уродливым, застенчивым парнем. Моя ситуация была другой: у меня часто был домашний арест, и музыка была единственным мостом, чтобы убежать. Я хорошо помню, как сидел один в комнате дома, смотрел снаружи и слушал записи и музыку Led Zeppelin, Black Sabbath и AC / DC.
Теперь у меня есть потрясающая живая группа ( Rammstein ) с одной стороны и группа, с которой я отлично сливаюсь в музыкальном плане с другой стороны ( Emigrate ). Всё подходит. Поэтому для меня возникает вопрос: почему я должен снова поставить под угрозу этот баланс? (…) Для меня риск потери баланса слишком велик сейчас. Я имею в виду, могу ли я просто выйти на сцену с Emigrate, чтобы люди не ожидали огня и зрелищ? У меня есть свои сомнения.
Вы бы назвали себя одиночкой?
— По крайней мере, одному мне абсолютно хорошо. Это было еще тогда, когда я переехал из Шверина в восточный Берлин. Я занимал квартиру, и почти два года мне себя было вполне достаточно. Еще ребенком я очень часто чувствовал себя одиноко, мне это не чуждо. Впрочем, я отстаиваю положение, что постоянное стремление к вниманию, которое имеется у деятелей искусства, берет свое основное происхождение из детства. Во время самого первого сеанса мой терапевт сказала похожее, что 90% всех деятелей искусства имели проблемы с матерями. Первая любовь, которую узнаёт человек, — это любовь матери. И, если этого лишают, то вы никогда больше не наверстаете. Это навсегда пустота, которая тебя нагружает. Моя мама просто предпочла кого-то другого.
— Ваших братьев и сестер?
— Да, у меня брат и сестра, и по возрасту я посередине. Такой типичный ребенок-сэндвич. Тогда мне оставалась только одна возможность: любым путем обращать на себя внимание, быть экстремальным. Так быстро ставишь задачи и без затруднений больше не обходишься, потому что ребенок, конечно, не осознает эту зависимость. Долго я искал ошибки в самом себе, из-за чего все было еще хуже. Позже этот процесс расстраивал меня, а затем систематически и мои отношения. На полном серьезе, Rammstein и провокационные выступления группы для меня были настоящим спасением. Единственная огромная сцена для моего зарубцевавшегося эго и одновременно выход из эмоционального плена. Чувство, что сидишь в заключении, знакомо мне с раннего детства.
— Можно ли об этом конкретней?
— Возьмем только домашний арест, который дома был очень ходовым методом воспитания. Было время, когда мне две, три недели не разрешалось покидать свою комнату. Я тоже был непрост. Я оставался с моими тремя кассетами: Led Zeppelin, AC/DC и Black Sabbath — и смотрел в окно. В сочетании с фактически имеющимся «восточным синдромом» заключения в собственной стране это однозначно на меня повлияло…
Самое интересное в снах — они собирают в подсознании все вещи, которые, собственно, не подходят друг другу, как будто ты сам снимаешь свое собственное кино. Иногда просыпаешься после сна о человеке, с которым не виделся уже лет пять, а такое ощущение, что он был прямо здесь и сейчас. Я считаю, что таким образом наше подсознание играет с нами, обманывает нас. Не думаю, что во снах можно увидеть свое будущее.
Когда у меня появилась возможность сыграть в другом месте, я сразу же схватил её и отправился в Хагенов. Но там не было ничего, кроме большой армейской базы, поэтому я провёл всё свободное время, играя на гитаре в течение двух с половиной лет.
Я понял, что музыка, которую я делал до сих пор, не имеет ничего общего со мной. Поэтому я вернулся в Германию, и у меня возникла идея создать проект, связанный с немецкой музыкой. Я хотел попытаться собрать машины и гитары вместе, чтобы звучало жёстко.
В Западном Берлине я был одинок и всегда в движении. В основном на концертах я видел Nirvana и других. Однажды вечером на вечеринке, на которую меня даже не пригласили, я встретил женщину, а через неё — бывшего барабанщика Fehlfarben. С ним я наконец-то снова сделал музыку. В течении долгого времени жить с тремя людьми в одной комнате была очень напряжённой, а на Востоке было дешёвое жилое помещение. Так что я вернулся.
Проблема была в том, что у нас было только 4-трековое устройство и маленький драм-компьютер. До этого он обычно приходил ночью, поэтому мы пели под одеялом, потому что нам не позволяли быть громкими. Затем мы отправили демо-версию и сразу же выиграли. Нас было ещё четверо — Шнайдер, Олли, Тилль и я.
Помимо Rammstein мне всегда не хватало определённого музыкального баланса. Я не просто хотел быть парнем, который каждую ночь направляется в первичный визуальный мир, окружённый огнём и ракетами. Я музыкант. Поэтому я искал проект, посвящённый музыке. С Emigrate я нашёл именно этот баланс.
В детстве я часто повторял: «Я буду рок-звездой». Мне всегда говорили, что я выдумываю. Но я всегда верил в это, и это самое важное — верить. Ты просто должен быть уверен в том, что сыграешь в жизни определенную роль, — тогда ты начинаешь замечать определенные знаки судьбы и вживаться в эту роль. И это нормально. Так в определенных людях зарождается и растет определенная мечта. Мечта хочет, чтобы о ней мечтали. У мечты есть много общего со сном. Если начинаешь сомневаться, то замечаешь, что никакого сна нет. Иногда просто важно позволить людям мечтать…
Последний человек который может спасти мир от хаоса никто из нас.