Чтобы поверить, что не поганость лежит в основе вещей, достаточно самому сделать что-то бесспорно хорошее, что-то бескорыстное, от души.
Постсоветское время — это продолжение того, что сеялось. У нас произошла катастрофа. Советская система была огромным воспитательным лагерем. Они хотели создать нового человека. И в школе, и в детском саду проповедовался человек индоктринированный, у которого совсем отнята свободная воля, который назывался сознательным, только если он готов исполнять всё, что ему говорится. Но такой человек лишён возможности думать о чём-нибудь сложном и глубоком.
Моральные авторитеты — они не обязательно верующие люди. <…> Да вы и сами знаете, кто был последним таким моральным авторитетом. Это, конечно, Иоанн Павел II. Его окружало то самое отношение почтения, радости какой-то. Оттого, что он есть.
Полумертвый палач улыбнется ?
и начнутся большие дела.
И скрипя, как всегда, повернется
колесо допотопного зла.
Погляди же и выкушай страха
да покрепче язык прикуси.
И из рук поругателей праха
полусытого хлеба проси.
Я бы никогда не стала писать роман или повесть. У меня совершенно отсутствует воображение, я не могу дурить голову читателю, описывая то, чего не было.
У нас принято так думать: уж лучше цинизм, чем… Чем множество вещей: романтизм; догматизм; наивность (пресловутая «святая простота»)… Говорят о «здоровом цинизме» и даже об «обаятельном цинизме».
Посредственность как социальная опасность
Я люблю думать о том, что прибавляет жизни, а цинизм её заглатывает, всю и разом, как удав. После цинизма уже ничего нет, как сказал С. С. Аверинцев. Точнее, он сказал так: «А на смену цинизму не приходит больше уже ничего». <…> Цинизм всегда после чего-то, а после него — я в этом солидарна с Аверинцевым — уже ничего. Этого он и хочет: чтобы уже ничего. Чтобы никто никаких «иллюзий» не питал. <…> Ибо в нём выражает себя последнее, окончательное, безнадежное растление.
Интеллигент дореволюционный — это свободный человек. Когда говорят, что Лихачев — образец настоящего интеллигента, надо делать оговорки. Он не был свободным, ему приходилось идти на множество компромиссов. Идеализировать дореволюционную интеллигенцию тоже не стоит.
…чтобы понять советский и постсоветский синдром, нужно выйти за его пределы. Почему наши исследователи не могут его уловить? Они сами внутри, и потому не видят многого. Но то, что не очень заметно для нас, хорошо видно со стороны.
Интеллигент дореволюционный — это свободный человек. Когда говорят, что Лихачёв — образец настоящего интеллигента, надо делать оговорки. Он не был свободным, ему приходилось идти на множество компромиссов. Идеализировать дореволюционную интеллигенцию тоже не стоит.
…постсоветский и даже позднесоветский человек — это человек, у которого отняли сказку. Он в неё больше не верит. И позднесоветское общество было уже совершенно циническим обществом, а в постсоветское время всеобщий цинизм просто вышел наружу.
Так раскольникам в тмутаракани
был подсказан огонь, внушена
кровь ? чтоб знать, превращаясь в дыханье:
Солнце Правды проносит Жена.
И любой из сгорающих в хоре
поклянется, как перед душой:
вот, я вышел из времени горя,
и теперь хорошо, хорошо.
И то, что начинается, то, что я вижу сейчас самого нового у нас, — эти объединения людей, которые хотят что-то делать вместе, и, как оказывается, могут делать то, чего не может всесильное государство — как во время пожаров или катастрофы в аэропорту. Здесь кончается пресловутый «русский фатализм.»
Посредственность как социальная опасность — книга; Архангельск, 2006.
