Бывает очень трудно остудить
Сердца, которые любовь тревожит.
Труднее этого одно, быть может:
Сердца нелюбящих воспламенить.
Будь, любящий юнец, не робок, не горяч, застенчивость в любви — причина неудач.
О юноша, душою не криви,
Любовь свою несчастьем не зови, Не превращай, бедняга, сердце в келью
С монашенкою в образе любви. Твоя печаль притворщице — веселье.
Но ты однажды трезвость прояви. Чем больше разума в твоем похмелье,
Тем больше пламени в ее крови!
Никто не знает, где родится чудо,
Как появились крылья у орла,
Явилась песня первая откуда,
Откуда первая любовь пришла.
Тоскливой песней тишину ветвей
Залетный оглашает соловей. Спят успокоенные песней вечной
Луна и гладь реки, и ширь полей. Одна любовь не дремлет в этот вечер,
Ее не видят те, кто виден ей. Забыв все горе, все противоречья,
Спят люди, и поет им соловей.
Тот не любил, кто размерял свой пыл,
Не выбивался из последних сил.
Тех далеко любовь не уводила,
Кто далеко в любви не заходил.
Всех к пропасти ведет одна дорога,
Порой она крута, порой полога. Борясь с бедою, мы по ней идем,
Одолевает нас одна тревога. Мы хлеб земной жуем и воду пьем,
Пока нам здесь не подвели итога. Между небытием и бытием
Лишь ты, любовь — наш светоч и подмога. Ты схожа в смерти с сорванным цветком:
Он в запахе живет еще немного.
Плывут миры, уходят в никуда,
Дорогою, что, словно мир, седа. И люди шествуют под сводом млечным,
К могиле — сквозь невзгоды и года. Цветы цветут красой недолговечной,
Чтобы увять, исчезнуть без следа, И радость многих божьих подопечных
Одновременно для других — беда. Земная жизнь, ее закон извечный,
Привел бы нас к безумью, господа, Когда бы этот мир бесчеловечный
Любовь не озаряла б иногда.
Сложна дорога жизни, но она
На лицах наших запечатлена.
Вот здесь любовь морщину начертала,
Вот линия усталости видна.
На лицах ясно доброе начало,
И злая сущность тоже нам ясна.
И все ж мы друг о друге знаем мало:
Не каждый разбирает письмена.
С толпою приближенных,
Со свитой стражей конных
На вороных конях,
Объезд краев исконных
Свершал великий шах. «Будь славен, шах великий»,
Кругом кричал народ,
И лезли все вперед,
Чтоб пасть перед владыкой, Один дервиш убогий
На всех не походил.
Сидел он у дороги,
Безмолвие хранил. И самый именитый
Придворный блюдолиз
Вдруг, отделясь от свиты,
Над стариком навис: «Коль ты, молчальник кроткий, Безмолвствовать привык,
Так выдерут из глотки
Ненужный твой язык!» И шах — правитель строгий —
Остановил коня: «Ты почему, убогий,
Не падаешь мне в ноги,
Приветствуя меня!» Дервиш ответил внятно:
«Мой шах, ты знаешь сам —
Случалось попадать нам
Под власть к твоим врагам. И вся толпа, бывало,
Нимало не скорбя,
Твоих врагов встречала
Не хуже, чем тебя. Тебя я не в гордыне
Молчанием встречал,
Безмолвствовавший ныне,
Я и тогда молчал. Любовь не расцветает
Там, где таится страх,
Она не на устах,
А в сердце обитает. И если только силой
Ты в силах управлять,
Казни меня, не милуй,
Ты властен убивать!» Но шах, смягчившись, прежде,
Чем кликнуть палача,
Дал нищему одежды
Со своего плеча. Придворных озадачил,
Когда он не льстеца, —
Молчальника назначил
Советником дворца. С тех пор судил и правил
Добром великий шах.
Народ владыку славил,
Но славил не за страх. Шах до скончанья века
Благословлял тот час,
Когда он Человека
Себе на счастье спас. И думал шах в смущеньи:
«Ни раб, ни аксакал,
Сей нищий уваженье
Мне под ноги постлал». И понял шах великий,
Что мерят лишь рабы
Достоинства владыки
Покорностью толпы.