Европе следует больше сосредоточиться не на санкциях в отношении Москвы, а на помощи Украине в развитии демократии.
ГОСТ определял ее как смесь воды, растворенного газа, песка и жидких углеводородов, добываемую из скважины. Я демонстрировал суду и этот ГОСТ, и эту жидкость, был большой скандал, о нем много писали и говорили. Но в так называемом приговоре суд предпочел ничего этого «не заметить.»
Все крупные компании работали тогда по одной из трех схем: инвалиды (льготы инвалидов); субвенции (возврат денег из бюджета); региональные налоговые льготы — их использовало большинство компаний.
Если Бога нет, а вся наша жизнь — это секунда на пути из праха в прах, то зачем всё? Зачем наши мечты, стремления, страдания? Зачем знать? Зачем любить? Зачем жить, в конце концов?
Я не могу поверить, что всё просто так. Не могу и не хочу. Мне небезразлично, что будет после меня, потому, что я тоже буду. Потому что кто-то был до меня, и будет после. И это не бессмысленно. Это не просто так. Мы живем не для того, чтобы только загрязнять воду и воздух. Мы все существуем для чего-то большего. Для чего — не знаю, и никогда не узнаю. Каждый из нас в отдельности — для счастья. А все вместе?
Либералов, судя по количеству жалоб в Страсбургский суд, у нас полстраны
Согласен с тезисом, что пока у России остается имперский синдром — демократии не будет. Пора признать, что мы — не Империя, а национальное государство! Не согласен, что Россия при демократии развалится. Россия вполне готова стать национальным правовым государством европейского типа. Главное здесь — культура. В России более 80 % населения относят себя к русской культуре. В Чите, в 6,5 тысячах километров от Москвы, нет диалекта! Развал страны, если он произойдет, — будет следствием возмущения чрезмерным централизмом и экономической отсталостью, следствием авторитарного политического режима.
Я мог уехать, но после ареста Платона счел это предательством. В конце лета съездил, попрощался на всякий случай со своими коллегами, которые уже были за рубежом, и вернулся в Россию.
Возможно, Сергей Семенович — это хороший политический выбор для Москвы. Но между правильным политически и морально оправданным надо выбирать второе. Если мы — люди, а не «политические животные». Моральный выбор — помочь невиновному человеку избежать тюрьмы, которая может для него, как и в моем случае, стать вечной.
Власть — это работа, профессия. Можно быть талантливым или бесталанным управленцем.
Что такое мораль? Откуда она взялась? В ней нет логики. Логику можно придумать и под такую мораль, и под сякую. Подлецы часто успешнее приличных людей, но вот счастливее ли?.
Правовое государство и открытая экономика нужны России не для того, чтобы угодить западной Европе и Америке, а для того, чтобы сотрудничать, а где надо – и конкурировать, с евро-атлантическим миром на равных. Петр Первый строил русскую армию по европейским образцам не для того, чтобы доставить удовольствие шведам.
Убеждён, и сделаю все от меня зависящее, чтобы добиться у нас в России, равенства возможностей для каждого ребёнка. Идеал недостижим, как и во всём. Но потратить жизнь на приближение к этому идеалу мне не жалко. Я считаю, что «право на шанс» — главное, что мы должны обеспечить всем детям в России.
Деньги, положение — всё это важно, когда то, что ты делаешь, не расходится с твоим внутренним пониманием правильности. Когда же расходится — возникает ощущение несвободы. Но вырваться на свободу мешает сила привычки. Так и становишься рабом вещей, системы, положения, собственности. Убеждён: единственно правильный поступок — бросить всё это и идти дальше. Мы с женой, когда ощущали, что «тонем в вещах», просто брали самое необходимое и переезжали. У нас не было своей квартиры, постоянного дома, но мы были счастливы своей независимостью.
Правовое государство начинается со справедливых законов и независимого суда, реализующего их дух и смысл. А изменение нравственного климата начинается тогда, когда люди говорят себе и другим: «Всё, хватит!» Хватит беззакония, взяток, хватит молча терпеть это самое беззаконие. «Вначале было слово».
Мне, как гражданину России, не хочется всякий раз возлагать надежды на вождя-небожителя, правящего по одному ему известному алгоритму. Необходимо создать институциональные условия для того, чтобы страной управляла прозрачная команда ответственных профессионалов. Готовая уйти от власти точно также, как и прийти к власти.
Я — глобалист. Однако убеждён, что национально-территориальное деление себя изживёт ещё не скоро. И если в области экономики, экологии и т. д. глобализация необходима и позитивна, то в области культуры — очень сомневаюсь. Я лично хочу жить в моей привычной с детства Москве, а не в Баку или Чайнатауне. Даже если из-за этого мой город недосчитается каких-то доходов. Прошу понять правильно, я не сужу о людях по происхождению или национальности, но если человек приезжает в «мой город», то он должен принимать мои правила, а не навязывать мне свои.
Ходорковский — тот парень, который сказал Президенту, что мы все живем неправильно — и он сам, и Президент, и это надо менять. А Президент не хотел, чтобы так говорили, и, тем более, — что-то меняли. Поэтому Ходорковский в тюрьме, а у нас — стабильность и ничего не изменилось.
Хоть я и знаю жизнь самых разных россиян, — тем не менее, отношу себя к либеральной интеллигенции, и всё, что мною написано за эти годы, — написано для нее. Роль интеллигенции в России — не бороться за власть, а изменять общество. Это то, что мне интересно.
Теперь о лидерстве и карьеризме. Не соглашусь — вещи разные. Карьера, в плохом смысле, — это вверх по ступенькам бюрократической лестницы, подхалимничая и пресмыкаясь. Да, таков путь большинства «успешных людей». Так можно было стать вторым секретарём, заместителем директора завода, начальником управления и даже заместителем министра. Но не «линейным руководителем» — начальником цеха, директором завода. Туда ставили других. Лидеров. И терпели их, так как карьеристы на линейных постах «валили» дело. А за дело был спрос.
В 1996 году оборонщики напрямую Ельцину деньги дать отказались (в кредит Правительству, тогда было такое возможно!), а я попросил — дали под честное слово. Хотя рисковали головой. Частично на их деньги я и купил ЮКОС, потом деньги отдал.
Это две стороны одной медали. Российская власть объясняет издевательства над своим народом необходимостью содержать империю и обеспечить «стабильность.»
Если моей стране потребуются мои профессиональные навыки, и даже моя жизнь, — она их получит. Я — русский. У нас так принято.
Антизападная истерика есть проявление закомплексованности и страха конкуренции со стороны маргиналов, ставших сегодня в России элитой. Когда-то Черчилль сказал, что в Англии нет антисемитизма потому, что англичане не считают себя глупее евреев. Нам нечего боятся Европы, потому что мы не глупее остальных европейцев.
Если нам нужна демократия, за нее надо драться всем вместе — и левым, и правым, и либералам, и государственникам.
Делать то, что можешь, надо, по-моему, здесь и сейчас, каждый день, как будто он последний. Тогда нет времени бояться.
Гений Манделы состоял в том, что, выйдя из тюрьмы, он не захлопнул дверь перед носом своих тюремщиков, а оставил ее открытой, чтобы они могли выйти вместе с ним.
Российская пропаганда, как всегда, врет. Здесь [в Украине] нет фашистов и нацистов. Точнее, их не больше, чем на улицах Москвы и Санкт-Петербурга. Здесь нормальные ребята: россияне, украинцы, крымские татары, мои сверстники, воины-афганцы.
Парламент — это здание школы или местного совета, которое заняли бомжи. Которые там гадят. А тот, кто их туда запустил, с удовлетворением за этим наблюдает. Потому что он не хочет, чтобы люди учились в школе. Он понимает, что эта школа, здание которой сейчас безбожно загажено, а окна вынесены и парты разбиты, на самом деле, очень важна для общества и опасна для него лично.
На свободу я выйду в другой стране. От того, какой эта страна будет, — будет зависеть всё.
Надежда — главный движитель больших реформ и преобразований, она залог их успеха.
Все мы грешим в своей жизни. И лучше искупать грехи здесь. А искупать можно лишь делом. Мое дело нынче — испытание. Справедливость же в том, что это испытание мне по силам. Иначе, я давно перестал бы быть собой.
Друзей все-таки мы ищем лет эдак до тридцати, а потом — товарищи; потом друзей найти все сложнее и сложнее. У всех есть свои друзья, и мы становимся менее терпимы к чужим недостаткам, чтобы допускать человека близко к себе/
Что же касается «барьеров», то они для меня заключались в одном: никогда не изменять своей позиции под давлением силы, а не аргументов.
Те люди, которых я люблю и уважаю, — в меня верят. Я не могу их подвести.
Когда придется уходить навсегда, — со мной будут память и любовь. — 08 ноября 2011 года в интервью «Эхо Москвы»
В целом мы похожи на американцев. Похожи кипучей энергией, желанием двигаться вперед, рисковать, выдумывать. Это — наше. Когда был век великих географических открытий — они шли на Запад. Мы — на Восток.
К счастью, или к сожалению, — прожитую жизнь нельзя изменить. А вот ошибки можно и нужно исправлять, извлекая уроки из прожитого.
Война стала единственным драйвером отжившего режима. Она идет в Украине, но это война не ради Украины или России, а ради власти. То, что вызвало такой бурный обывательский восторг, принесет уже в ближайшем обозримом будущем бесчисленные беды русскому народу.
Системная проблема России в том, что мы застряли на полпути от империи к национальному государству. Цепляясь за имперское прошлое, мы проигрываем собственное будущее и будущее своих детей.
И мы, по сути дела, имеем на территории России — я бы даже не сказал иностранное государство, это было бы слишком мягко. Мы, скорее, имеем очень своеобразную штуку — территориально обособленную этническую преступную группировку, которая жестко контролирует население на этой территории. И которая стремится распространить свое влияние на всю территорию России. Это, на самом деле, не государственное образование, это этническая преступная группировка. Сколько в нее входят? Несколько десятков тысяч человек
Система исполнения наказаний отвечает за что угодно, кроме главного — снижения уровня рецидивной преступности, восстановления нормальной человеческой личности. Именно поэтому в «зонах» до сих пор делают из людей зомби — несамостоятельных, лишённых реальных трудовых и социальных навыков. В общем, идеальную криминальную «пехоту.»
Есть люди, для которых дружба между украинским и российским народом важнее их собственной свободы.
У России есть лишь два пути – вперед в постиндустриальную эру вместе с Европой или обратно в средневековье, а потом и в небытие.
Законность невозможна без независимого суда. Независимый суд невозможен без разделения власти и крайне маловероятен в отсутствие политического плюрализма, влиятельной оппозиции. Все авторитарные режимы, включая сталинский, были коррумпированными и применяли законы избирательно.
Мой рецепт выживания — учиться понимать и прощать. Чем лучше, глубже понимаешь, надеваешь чужую шкуру, — тем сложнее осуждать и проще прощать.
Именно потому, что они, не имея другого опыта, воспринимают, как должное, как нечто само собой разумеющееся, ту свободу, которую мы для них отвоевали, и которую пока не совсем отняло государство. Свободу выезда, свободу слова (пусть в Интернете), свободу выбора работы и так далее. Они не знают, как быстро бесконтрольная бюрократия отнимет все это. Увы, им, возможно, предстоит узнать. И тогда наступит новый этап революционных реформ.
Проблема в другом – мы видим с вами, что Владимир Владимирович чем дальше, тем больше управляется, манипулируется его окружением.
Иногда происходящее в тюрьме кажется моделью нашей обычной жизни «за забором», доведённой до гротеска. У нас сегодня и на свободе часто трудно отличить рэкетира от сотрудника официальной структуры. Да и есть ли оно, это отличие, для обычного человека?.
Считаю исходной ошибкой в постсоветской России ликвидацию системы сдержек и противовесов в Конституции 1993 г. Остальные ошибки — следствия этой. Страна не должна зависеть от личных качеств одного человека.
Вот я, например, будучи человеком из простой семьи, технарем, наконец зеком, который 10 лет не мог выбирать, на какой концерт сходить, просто люблю Валерию. Я ее слушал почти каждый день, годы. Она мне напоминала о доме и я ей могу простить все, если ей нужно мое прощение.
