A psychologist said, They used to talk about seeing only ‘reflections’ of reality. Not reality itself. The main thing wrong with a reflection is not that it isn’t real, but that it’s reversed.”
Гарри <Гаррисон> — иконоборец известной Вселенной.
Трудно их назвать по-другому, нежели волшебниками — всех этих менестрелей, поющих странные, иногда весьма язвительные песни. <…> В наибольшей степени это определение стоит отнести к трём величайшим фокусникам в нашем жанре, чей мрачноватый, но человечный юмор в полной мере отразил дух десятилетия. Это Роберт Шекли, Курт Воннегут и Филип К. Дик.
Научная фантастика — это мета-мир, рассказывающий о мета-человечестве, новой грани нас самих, и расширение нашей сферы реальности, и с этой точки зрения, она не знает границ. Уникально то, что она говорит не о том, что достигнуто человечеством и через что оно проходит, а о том, чем бы оно могло стать и что оно могло бы сделать. По сути своей научная фантастика или автор, который воплощает в жизнь эти силы, становятся создателями миров, вселенных.
У меня есть тенденция писать об одной и той же женщине снова и снова, о женщине красивой, но жестокой. Она холодна, очень умна, очень красива, но бессердечна. Главный персонаж всегда влюбляется в неё, но она его уничтожает, потому что она настолько умна, что думает на два шага вперёд.
Многие из романов Дика, прочитанные по отдельности, могут показаться кладовками, заполненными хаотичными и сложными идеями, как если бы автор пытался уместить в одну вещь сразу всё, что пришло ему в голову. Возможно, этот недостаток проистекает от тогдашней обстановки на книжном рынке и от тех жёстких ограничений по объёму, которые издательство «Эйс» установило для своих авторов. С другой стороны, можно поспорить: а стали бы его романы такими глубокими и богатыми по мысли, будь они хотя бы на четверть длиннее? Чудесная, многоуровневая паутина тем и концепций, образовавшаяся в результате такого вынужденного «процесса конденсации», придаёт творчеству Дика некий специфический привкус, ту самую характерную особенность, которая делает его творчество поистине уникальным. Непокорное, эксцентричное, экстравагантное — в любом случае, оно свидетельствует о том, что Дик, по-видимому, первый настоящий гений в фантастике со времён Стэплдона. Он — некий своеобразный гибрид Диккенса и Достоевского, обладающий даром комизма и увлекательности первого и трагической глубиной второго, но выбравший, тем не менее, такой вид литературы, где его эксцентричность пришлась как нельзя ко двору. В любом случае, как и многие НФ-писатели, он узнал и полюбил этот жанр, читая журналы задолго до того, как сформировались его литературные вкусы. Он так и не оправился от первого увлечения запретными прелестями ван Вогта.
Дик — один из мастеров современных неудовлетворенностей, в лучших традициях описателей безнадёжности, которая проходит через Свифта и Хаксли. Для Дика нет простых решений, нет лёгких установок и всемогущих супергероев. Его герои, часто хилые, часто совсем не отвечающие ситуации, стоят по колено в технологических отбросах и смотрят с тоской на видения, которые выходят за пределы их понимания. Настроение, доминирующее в книгах Дика, сродни угрюмым метафизическим комедиям — как, например, в сцене из романа «Снятся ли андроидам электроовцы?», где Рик Декард, уже полностью избавившийся от иллюзий, вдруг делает открытие, что жаба, которую он подобрал в пустыне, надеясь, что это последний экземпляр исчезнувшего вида, вовсе не живое существо, а всего лишь машинка. Эта жаба внушает нам такое же сильное отвращение, смешанное со смехом, как и робот у Гаррисона, работающий на угле (хотя там пафоса больше); должно быть, мы бессознательно противопоставляем эту жабу и этого робота великому образу Человека, Сына Божьего, видим их как символы одновременно и наших достижений и наших падений — нашего наследства Франкенштейна, превращённого в тягостный фарс.
Я из-за <писем Дика в ФБР> совсем не переживал, потому что я знал, что он был немного сумасшедшим и что он писал под сильнейшим воздействием разных наркотических и других препаратов. <…> Я потом получил целую огромную коробку писем Дика обо мне, но я не собирался читать этого. <…> он писал разные выдумки. Мне казалось, что нельзя терять времени на это.
Мне представлялось, что я был безумен всю мою жизнь и внезапно обрёл разум!
Human has always striven to retain the past, to keep it convincing; there's nothing wicked in that. Without it we have no continuity; we have only the moment. And, deprived of the past, the moment — the present — has little meaning, if any.
Такое вот печальное открытие. 1) Те, кто согласен с тобой, безумны. 2) Те, кто не согласен с тобой, обладают властью.
Если бы я знала, что оно безобидное, я бы убила его сама.
1979 — хороший год, потому что семидесятые почти закончились, а в мире ничего не происходит, только все танцуют диско. Никто не взрывает власти и не уничтожает больше списки призывников. Я нахожу это довольно скучным.
Тогда он ещё не знал, что стремление сойти с ума — порой вполне адекватная реакция на реальность.
Philip K. Dick, for all his pulp origins and pulp trimmings, is an intellectual — one of the Pirandello school. In his novels, things are never quite what they seem. Between life and death lie the many shadow lands of Dick, places of hallucination, perceptual sumps, cloacae of dim half life, paranoid states, tomb worlds and orthodox hells. All his novels are one novel, a fatidical A la recherche du temps perfide. This multidextrous work is elegant, surprising, and witty, spilling out disconcerting artifacts, scarecrow people, exiles, street-wise teenage girls, Faberge animals, robots with ill consciences and bizarre but friendly aliens.
Неопределённость воплощения <символичности и нетенденциозности в научной фантастике> не уменьшается от авторских комментариев, потому что автор может в них заблуждаться, будто человек, пытающийся объяснить нам истинный смысл своих снов. Потому я считаю несущественным для анализа произведений Дика именно его замечания о них.
см. также :Категория:Литература о Филипе Дике
В 1950-х мне не хватало денег> даже на штрафы за несвоевременную сдачу книг в библиотеку.
То, что его биография была самым захватывающим «романом Филипа Дика», не повторял только ленивый.
Внелитературное бытие Филипа Дика давно разобрано по полочкам и изложено во множестве книг и статей, написанных добровольными апостолами. С меньшим священным трепетом, зато более аналитично творчество писателя исследовалось литературными критиками, философами, культурологами.
Сравнивать Дика с другими художниками — всё равно, что дать читателю зонтик, выгоняя его под проливной дождь.
Моя фантастика посвящена двум главным вопросам — «Что есть реальность?»
На самом деле весь мир полон придурков. Этого достаточно, чтобы свести вас с ума.
Что касается моих собственных произведений… Чтение этих произведений ничего для меня не значит, все все раздумья о том, что там хорошо, а что нет, что у меня отлично получается, а что — ужасно. <…> Но самое главное — это написание, акт создания романа, потому что когда я это делаю, в тот самый момент, я живу в том мире, о котором пишу. Он реален для меня, абсолютно и совершенно. Потом, когда я заканчиваю, я останавливаюсь и покидаю тот мир навсегда — это уничтожает меня. Женщины и мужчины перестают говорить. Они больше не двигаются.
Фантастика Дика называет наши основные культурные предубеждения, требует от нас пересмотреть их и указывает на разрушительные цели, к которым они ведут.
Я больной человек. И чем больше я разбираюсь в этой жизни, тем сильнее болезнь. Я болен хотя бы потому, что считаю больными всех, а здоровым признаю только себя. Незавидное у меня положение, правда?
Для меня философия — нечто имеющее отношение к сверхчувствивтельной реальности и смыслу жизни.
Акт письма — это антидот и детоксикация.
Миры, в которых действуют персонажи Филипа Дика, подвергаются отмене или пересмотру без предварительного уведомления. Реальность в них примерно так же надёжна, как и обещание политика.
Писать нужно лишь о том, что знаешь лучше других, либо о том, о чем никто, кроме тебя, не знает.
Не мы помогаем другим людям, и не по своей воле; это делает вселенная.
Я понял, что величайшая боль приходит не с далёкой планеты, а из глубины сердца.
Если впавший в детство пациент, проснувшись утром, зовёт свою мать, напомните ему, что она давно скончалась, что ему самому уже за восемьдесят и он живет в доме для престарелых, что год сейчас не 1913-й, а 1992-й, и что следует смотреть фактам в глаза и не…
Когда общаешься с Голливудом, общаешься с брокерами, продающими власть. Это не богатые люди, но люди, наделённые властью. Я знал богачей и раньше. Знаете, богатство всегда сопутствует власти автоматически.
Предательство здесь ежедневная норма… Наше государство построено на предательстве, подумал Джейсон.
Этот сплав из буйных НФ-идей, сценариев близкого будущего и странных персонажей, людей с улицы, характерный для Дика конца 60-х — начала 70-х, стал вдруг привлекателен для многих. Что, впрочем, хорошо согласовалось с происходящим в молодёжной культуре в целом. Складывалось впечатление, что такие фильмы, как «Видеодром» и «Конфискатор», такие музыканты, как Гэри Ньюмен, черпали свои образы и идеи прямо из бездонного кладезя диковского воображения. Наконец, в начале восьмидесятых появилось нечто вроде «панковской» НФ, основными провозвестниками которой были Руди Рюкер и К. У. Джетер, [http://www.isfdb.org/cgi-bin/ea.cgi?393 Рассел М. Гриффин] и Уильям Гибсон. И это направление в каком-то смысле может быть названо «школой Филипа Дика.»
Что в творчестве Дика незыблемо — это его нравственный императив. Он распознаёт и описывает зло, под какой бы личиной оно ни скрывалось — андроида, маньяка, наркомана, фашиста; главное, что это существо, лишённое отзывчивости, сострадания и вообще какого-либо представления об общечеловеческих ценностях. Такие существа встречаются во всех его произведениях. И хотя Дик прилагает много сил, чтобы понять их, он не испытывает к ним ни малейшей симпатии.
Лем, вероятно, является целым комитетом, а не лицом (поскольку пишет разным стилем, и иногда демонстрирует знание иностранных языков, а иногда — нет), созданным Партией за Железным занавесом для захвата монопольной властной позиции для манипуляции общественным мнением посредством критических и педагогических публикаций, что является угрозой всей сфере нашей научной фантастики и свободному обмену мнениями и идеями в ней. <…> Сейчас, как мне кажется, кампания, направленная на утверждение Лема в качестве крупного писателя и критика, теряет почву. Она начинает встречать серьёзный отпор: сегодня считается, что творческие способности Лема были переоценены, а грубая, оскорбительная и глубоко невежественная критика им американской научной фантастики зашла слишком далеко и оттолкнула от него всех, кроме приверженцев Партии
Называть Филипа К. Дика <…> научным фантастом — значит подчёркивать неадекватность такого ярлыка. Дик <…> увлечён научным будущим, в основном, как средством для изучения его собственных страхов, желаний и нестабильных восприятий. Было бы правильнее называть его одним из самых доблестных психологических исследователей XX века.
Филип Дик, несмотря на то, что произведения его насыщены образами и деталями, происходящими из pulp-журналов, самый настоящий интеллектуал — из школы Пиранделло. В его романах вещи никогда не бывают такими, какими они кажутся. Там, между жизнью и смертью, лежат теневые земли Дика, лабиринты галлюцинаций, пещеры ощущений, саваны тусклой полужизни, страны паранойи, миры-гробницы и даже самый что ни есть ортодоксальный ад. Все его романы — это один большой роман, книга-откровение — «А la recherche du temps perfide.»
The most dangerous kind of person… is one who is afraid of his own shadow.
Талант Дика-рассказчика, его сюжетная изобретательность и чувство юмора проявились уже в первых произведениях 1950-х гг.
Это было всего лишь обещание — того, что будет, чего-то хорошего, что придёт когда-нибудь. Когда-нибудь потом… после смерти.
The true measure of a man is not his intelligence or how high he rises in this freak establishment. No, the true measure of a man is this: how quickly can he respond to the needs of others and how much of himself he can give.
Сейчас я размышляю, зачем я написал <…> тринадцать романов.
Я думаю, из-за любви. Я люблю нф, как читать, так и писать.
Мы, те, кто её пишут, не очень хорошо зарабатываем. Это удручающая и поразительная правда: за нф не платят. Так, писатель либо умирает, тщетно пытаясь свести концы с концами, либо уходит в другую область деятельности… находит другие профессии, как, например, Фрэнк Герберт, который работает журналистом, создавая свои хьюгоносные романы в свободное время.
Люди и мир — друг для друга яд.