Алло, — сказал я. — Пожарная команда? <…> У нас пожар.
У того, кто в двадцать лет не был анархистом, к тридцати годам не хватит сил даже на то, чтобы руководить пожарной командой.
Я благословлена тем, что у меня есть люди, которые держат меня приземлённой. Будь это моя мать, мои сёстры, которые относятся ко мне, как 10 лет тому назад, или же моя команда, которая всегда даёт мне советы по различным вопросам. Они держат меня в реальной жизни, поэтому я не увлекаюсь.
До десяти лет я мечтал быть пожарным, а после десяти — моряком.
На протяжении тридцати пяти лет моей жизни я был в полном смысле слова нигилистом, не то, чтобы специалистом-революционером, но не верящим ни во что. Но пять лет тому назад ко мне пришла вера. Теперь я верю в доктрину об Иисусе Христе, и вся моя жизнь неожиданно совершенно изменилась… Жизнь и смерть перестали быть для меня злом, вместо безнадёжности и отчаяния, я теперь ощущаю радость и счастье, которых не сможет отнять у меня даже смерть.
Долг революционера — в том, чтобы делать революцию во что бы то ни стало.
В Лондоне на улице ко мне подошел мужчина лет семидесяти пяти, он плакал. Он был в Болтоне, когда «Челси» выиграл чемпионат Англии, а за 50 лет до того он был с отцом и дедушкой на том матче, когда его команда в последний раз побеждала в Премьер-лиге. Сегодня ни его отца, ни дедушки, конечно, уже нет в живых. Такие вещи меня впечатляют.
Пожалей «ихних» матерей, пожалей их самих. Отводи ребят, Алик, дай команду.
— Ну, я не такой большой начальник, чтоб давать такие команды…
Многие готовы поставить знак равенства между пожаром и пожарной командой.
Соседка, вдова моссоветовского начальника, меняла румынскую мебель на югославскую, югославскую на финскую, нервничала. Руководила грузчиками… И умерла в 50 лет на мебельном гарнитуре. Девчонка!